Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова

– Ни мать, ни Наташку, ни отца!!! – неслось над полями страшное детское проклятье…

Именно здесь, в боли и отчаянии, скрепленная, словно печатью, страшным ожогом, рождалась клятва. Клятва, которая станет его броней – больше никто не увидит его слез, никто и никогда не дождется ни жалости, ни сочувствия! Ни мать, сломленная, покорная, принимающая все выходки пьяного мужа. Ни сестра Наташка, безмолвная, бледная тень. И уж тем более он, источник всех бед, монстр, разрушивший всё, – отец…

Вместе с отчаянием в его душе зарождалось нечто новое, холодное и жесткое – ненависть. Обжигающая, всепоглощающая ненависть. Она поднималась в нем ледяной волной, захлестывая, поглощая, и он не сопротивлялся. Пусть захлестнет, пусть станет его щитом, его оружием. Он чувствовал, как эта ненависть меняет его, превращая из испуганного, забитого мальчишки в кого-то другого… В кого-то холодного, жесткого – в безжалостного хищника.

Постепенно рыдания становились всё тише и, в конце концов, парнишка уснул, лежа на сырой земле, меж разбросанных растерзанных колосьев, – маленький зверь, раненый, но не сломленный.

Как известно, история не терпит сослагательного наклонения. Виталик Ефимов вполне мог бы вырасти приличным человеком, добрым, заботливым, завести семью и прожить долгую счастливую жизнь. Мог бы… если бы не…

Его родители, Светлана и Василий, поженились рано. Вася, только вернувшийся из армии, заприметил юную Свету на танцах в соседней деревне, где она скромно-одиноко стояла у стеночки, с завистью поглядывая на более удачливых подруг, кокетливо танцующих с ребятами. Прислонившись к косяку, он лениво жевал травинку и наблюдал за Светой. Вася щурился, оценивая ее как лошадь на ярмарке. «Небось, приданого кот наплакал, – думал он. – Зато смирная, работящая. С такой проблем не будет». Света не была красавицей, не блистала остроумием, но в ее скромности и тишине Василий увидел залог послушания и покорности. «Такая будет хорошей женой», – решил он. «А то, что не красавица – даже к лучшему, другие мужики заглядываться не будут, зато мне она по гроб жизни будет благодарна, что взял ее». Вася сплюнул травинку и, решившись, направился к Свете.

– Чё одна стоишь? – бросил он небрежно.

Светлана вздрогнула от неожиданности.

– Да так… никого не знаю, – прошептала она, опустив глаза.

– А со мной познакомишься? Вася я, – он протянул ей руку. – Может, потанцуем?

Светлана робко посмотрела на его большую, грубую руку и нерешительно протянула свою маленькую холодную ладошку. Вася довольно ухмыльнулся. Он вывел ее на середину зала и, неловко обняв за талию, начал переминаться с ноги на ногу, пытаясь попасть в такт музыке. Светлана почти не двигалась, словно боясь сделать лишнее движение.

– Чё зажатая такая? Расслабься, – пробурчал Вася ей на ухо.

– Я… я не умею танцевать, – прошептала Светлана.

– Ничего, я тебя научу. – Вася прижал ее к себе покрепче. Светлана замерла, ее тело напряглось. Она чувствовала его дыхание на своей шее, и ей стало не по себе, ведь она впервые была так близко с парнем.

После танца Вася повел Светлану на улицу, где, прислонившись к стволу березы, начал рассказывать ей о службе в армии.

Света смотрела на него во все глаза – высокий, сильный, и чем она его привлекла? Она опасалась его напора, но Вася понимал, что с ней нельзя себя вести так, как с другими девками. Сразу под юбку не лез, не лапал – выжидал. Очень скоро ему, видному парню, удалось завоевать сердце скромной девушки, а через полгода он уже делал ей предложение. Света, потупив глаза, тихо согласилась.

Сыграли скромную свадьбу и вскоре у пары родился сын – Виталик. Жизнь шла своим чередом: Света работала дояркой, Вася управлял трактором. Обычная семья, не хуже и не лучше других в деревне. Их мальчуган, Виталик, рос озорным, любопытным, веселым. По деревенской мерке семья считалась положительной: муж жену не бил, по бабам не гулял, выпивал в меру, по праздникам. В такие дни он был особенно игрив и щедр с сыном.

Через два года в семье появилась дочка, чему молодой отец не сильно обрадовался. Девочку он совсем не хотел, ему нужен был еще один сын, как доказательство его, Василия, мужественности – отец двоих сыновей! Звучит! Сыновья – это гордость! Сыновья – это опора! А дочка, что с нее толку, кому она нужна? Ну, что делать, народилась, пусть живет.

Василий стал чаще приходить домой под хмельком и при каждом удобном случае костерить жену, мол: «Родила непонятно что, так знай молчи!». Света, покорная и тихая, сносила упреки молча, не жалуясь, виня себя в том, что родила мужу нежеланную дочь. Да и жаловаться было некому. Отец Светы умер, когда девочке исполнилось десять лет, а мать умерла за полгода до рождения ее первенца.

Дочку Наташку Света воспитывала сама, в полной покорности отцу и брату. Виталик, пользуясь своим положением «старшего», частенько задирал и обижал сестру, но Наташка никогда не жаловалась. К отцу подходить было бесполезно – он всегда принимал сторону сына. «Брат – мальчик, а значит, прав», – говорил он. «Не лезь, и не будешь получать, а получила – молчи». Мать же только вздыхала и учила дочь: «Не шуми, не спорь, терпи, веди себя тихо».

К тому времени, как Света забеременела в третий раз, Виталику исполнилось восемь, Наташе – шесть. Узнав о беременности жены, Василий впал в ярость:

– Ты что, совсем охренела, дура?! – орал он, тряся громадными кулачищами над головой испуганной Светланы. – Куда нам еще рты?! Иди, делай аборт!

Света робко пыталась возразить, сказать, что узнала поздно, что на аборт идти уже нельзя… Именно тогда Василий впервые ударил жену. Резко, наотмашь, как бьют назойливую муху. Ударил и замер, словно опешив от собственной дерзости. Он ждал реакции жены, но Света, как всегда, стерпела, смолчала… И с этого дня пощечины стали частым явлением в их доме. Не так приготовила ужин – подзатыльник. Не так ответила – пощечина… Доставаться стало и детям.

Света ждала двойню. Узнав об этом, муж разразился новым потоком отборной брани… Когда пришло время рожать, Света, собрав небольшой узелок, сама уехала в роддом, предварительно пристроив Виталика и Наташу к соседке. Иногда, пребывая в хорошем расположении духа, муж брал у соседа машину и подвозил ее до станции, но в этот раз она решила не просить. Зачем лишний раз провоцировать на гнев, ведь он так зол на нее за эту беременность.

В роддоме ей сделали плановое кесарево, но детей, мальчика и девочку, сразу унесли, ничего толком не объяснив. На все ее робкие расспросы врачи лишь отводили глаза и отделывались общими фразами, мол: «Слабенькие, нужно время». Света лежала в палате, душа замирала от тревоги. Что-то было не так. Она чувствовала это сердцем. Молоко прибывало, грудь наливалась, тяжелела, а детей не приносили… Света плакала ночами в подушку, чтобы не тревожить соседок по палате. Мысли роились в голове, одна страшнее другой.

Только через неделю, показавшуюся вечностью, ее вызвали к заведующему отделением. Уставший старый врач с морщинистым лицом землистого цвета и печальными блеклыми глазами сидел за своим столом. Он долго молчал, перебирая бумаги, а потом монотонно, словно зачитывая приговор, начал перечислять диагнозы ее детей. Сложные медицинские термины ничего не говорили Свете, она понимала только одно – их слишком много для таких крошечных, беззащитных младенцев. Мир поплыл перед глазами, ком подкатил к горлу. Она с трудом сдерживала рыдания, кусая губы до крови. Врач долго говорил что-то еще, но Света уже не слышала его.

Светлана не могла, не хотела оставлять детей. Сколько бы врачи ни уговаривали, какие бы мрачные прогнозы ни рисовали, она отказывалась верить в безнадежность.

– Это может случиться с кем угодно, – шептала она, прижимая к себе крошечные свертки, – но не с моими малышами». Они тихо сопели в своих кроватках, такие хрупкие, такие беззащитные… «Но ведь…