Родственные души - Олег Витальевич Сешко

— Не умру. Пойдём! Не нужно, чтобы он нас здесь видел.

Обогнув дом, поспешили по тропинке вдоль бесконечного забора.

— Есть у меня одно местечко…

— Гараж?

— Он самый!

Гараж Солнцев не переписал на сына и не продал. Оставил себе, непонятно, зачем. Внутрь этого строения Марк заходить брезговал. Мерзкий запах бензина кружил голову и ел глаза. Поэтому ангел принципиально всегда оставался сидеть на крыше, давая возможность Солнцеву побыть один на один с собой и своим автомобилем. Сейчас, когда машина давно продана, а пары бензина не так активны и навязчивы, пришло решение рискнуть. Задержав дыхание и, на всякий случай, закрыв нос руками, ангел шагнул в чёрную пустоту дверного проёма вслед за человеком. Включив свет, они пересекли душное пустое помещение, упёрлись в следующие двери, открыли, вошли. Марк ожидал от Солнцева всего, чего угодно, но увиденное потрясло его так сильно, что руки беспомощно повисли вдоль туловища, как и крылья.

— Так вот, где ты хранишь воспоминания!

— Это мой маленький секрет, моя швейная мастерская. Нравится?

Чувство, поднимающее под потолок, называется иначе, чем просто нравится. Увиденное восхищало, удивляло, околдовывало. Марк понял, что он трагически проспал своего подопечного, не заметил в нём самого главного — того света, из которого рождается музыка. Боже, как стыдно! Записав пару нот, он прошёл вдоль стеллажей с шёлковыми, шерстяными, ситцевыми тканями, едва прикасаясь к ним кончиками пальцев, не обошёл, а облетел вокруг швейной машинки, завис над двумя манекенами мужчины и женщины, облачёнными в торжественные одежды, словно влюблённая пара перед балом.

— Мы так и не вышли в них в свет. Как думаешь, платье понравилось бы Марии? Хотел сделать ей сюрприз, но не успел.

Марк заплакал. Ангелы плачут часто, если их подопечный того стоит. Но в истории с Солнцевым и его ангелом это случилось впервые. Мягкий, особый серебряный свет наполнил узкое пространство мастерской, заискрился ярко и легко, зазвенел миллионом невесомых колокольчиков. Солнцев, этот сухой и чёрствый, вечно хмурый сноб, способный только отдавать приказания и принимать рапорты, открылся вдруг во всей своей полноте. Вот он положил отрез ткани под иглу, нажал на педаль. Игла ожила и побежала наискосок, оставляя за собой ровный уверенный шов. Замерла. Затаилась, жадная до работы.

— Ты знаешь, муха, я не боюсь смерти и не бегу от неё. Не страшно, когда она приходит к тебе. Гораздо страшнее, когда она постоянно трётся вокруг твоих близких, любимых. Твоя жизнь — в них, и уходит она с ними. У кого-то медленно, у кого-то, как у меня, быстро. Бац — и кончилась. Так бывает, когда сам для себя, личностно, ты значишь гораздо меньше, чем все те люди, из которых ты состоишь. Хочешь надену?

Ангел записывал музыку, роняя слёзы. Кивал, ругая себя последними словами.

— Надень!

Во фраке, при бабочке Солнцев походил на артиста или богатого франта.

— Тебе идёт. Очень.

— А представляешь, муха, как бы мы смотрелись с Марией?

— Вы были бы самой красивой парой на любом балу.

— Ты думаешь?

Он дотронулся до фотографии на столе, прижал к груди и сделал пару танцевальных па. Смахнул слезу. Поставил фотографию на прежнее место.

— Мне жаль!

— Ладно, муха, забудь. Возможно, мы чего-то и стоим в этой жизни, только оценщик больно строг.

— Всё зависит от его настроения. Оно изменчиво.

— Да? А ты откуда знаешь?

Солнцев стянул с себя костюм, водрузив его на манекен, погладил лысину, причмокнул языком.

— И Марии не помог, и всем этим бедным людям тоже. Даже ёлку не купил. Ты видел их, муха? Неужели и я такой же — жалкий, беспомощный, истёртый, как старый коврик. Думаешь, есть смысл задержаться на этом свете?

Марк дописал мелодию, хлюпнул носом, взмахнул крыльями.

— Обязательно! Теперь обязательно есть!

— А что изменилось? Ничего ведь не произошло. Две тысячи пятьсот двенадцать. Пустое число, обычное. Что в нём?

— Жизни!

— Шесть никому не нужных жизней?

— Семь!

На ужин они опоздали.

Народ уже поел, сдал тарелки в мойку, но не спешил расходиться, обсуждая отсутствие Солнцева, ожидая его или новостей о нём, высказывая предположения. Когда он вошёл, все встали.

— Здравствуйте! Садитесь, пожалуйста!

Протиснувшись между Ларисой Максимовной и Мариночкой, плеснув чая в стакан из ещё горячего самовара, он бросил на стол пакет с пирожками, купленными по дороге, улыбнулся.

— Угощайся, братва. С повидлом, с картошкой, с мясом. Дымятся!

— Экий вы, сын мой, искуситель. Возьму один с повидлом, если позволите. Потешу душу, — отец Никодим запустил ладонь в пакет с лакомством.

— Берите, падре! Угощайтесь.

— Какой же я падре, сын мой? Я, осмелюсь сказать, поп. Самый обычный. А что без попадьи и без прихода, так на то воля Божья.

— Поп — ушами хлоп! Сгубили вас, батюшка, страсти мирские. Я возьму плюшку?

Максим сел за стол, усиленно разглядывая Солнцева.

— Вот я, если честно, не поп, не падре, а святого святей. Родину защищал, а что мне с того выпало?

— Это потому, сын мой, что ты жизни боишься. Поэтому и она тебя сторонится. Так я мыслю.

— А Вы, значит, батюшка, смерти боитесь, и она вас стороной обходит? Неправильно это, что батюшка смерти боится.

Никодим обиделся, ушёл в угол хмурить брови. Пурга прекратилась, и яркий фонарный свет за окном вычерчивал загадочные тени на дороге внизу. Колдовал.

— Зачем вы так, Максим? Говорите, святого святей, а человека обижаете.

Маринушка всхлипнула, жалея отца Никодима, Максима и себя в первую очередь. Вытерла глаза любимым, постоянно сырым платком. Люсьен взяла пирожок и вертела его в руках, будто впервые видела подобное чудо отечественной кулинарии.

— Что с ёлкой, Солнцев? Что сказал директор?

Солнцев усиленно жевал. Выжидал паузу, размышлял.

— Что вы молчите?

— То и сказал! Будет у вас ёлка!

Все зааплодировали. Валера-пожарный крикнул «Ура» три раза, сдвигая шапку на глаза, скрывая ожоги.

— А веточки? Веточек сколько запланировали? Не ошиблись?

Лариса Максимовна, прищурив глаз, заставила всех замереть заново.

— Две тысячи пятьсот двенадцать! — отрапортовал Солнцев, отхлёбывая чай.

— Не соврал? — на всякий случай уточнил Валера.

— Верно! Не соврал! — бухгалтерша показала число, обведённое красным, на копии утреннего тетрадного листка.

Все снова зааплодировали.

Максим продолжал разглядывать Солнцева, не отходя от него ни на шаг. Да и остальные обитатели Дома престарелых смотрели на него с особым интересом — не так, как всегда. Когда пирожки закончились, Максим ткнул пальцем, склонив голову набок, заговорил, пришёптывая, придавая голосу загадочную таинственность.

— Что это у тебя на шее?

— Где?

Вот те раз! Он забыл снять бабочку. Как такое могло произойти? По теории вероятности — абсолютно никак,