Родственные души - Олег Витальевич Сешко

И они покатились всё на том же автобусе до самого городского вокзала. Часа три ушло на поиски нужного шёлка для платья. Купили его в городском универмаге, изрядно потолкавшись, пришли в гараж порядком запыхавшиеся, но счастливые и готовые к работе.

— Теперь ничего нас не ограничивает, муха. Полный комплект всего необходимого.

Солнцев пил чай из старой железной кружки, жевал пирожок, подмигивал в зеркало.

— Хорошо, что ты во мне поселился! Хоть поговорить есть с кем.

— Хорошо!

Марку действительно было хорошо.

Потом кроили, чертили, резали. Голодная до работы иголка бегала по ткани, не зная усталости, тарахтела весело машинка, прижимаясь колесиком к знакомой руке. Почти не говорили. Сосредоточенный, собранный, уверенный в себе Солнцев отдавал приказы и сам их выполнял.

— Подкладочную ткань! Сделано!

— Пуговку сюда, пуговку на рукав. Молодец!

К концу следующего дня костюм занял место на вешалке. Чёрный сюртук с белоснежной сорочкой и шейным платком изумрудного цвета, строгие брюки.

— Хорошо! С почином тебя, муха!

— С почином!

— Десять дней. По два дня на костюм. Успеем?

— Успеем!

— Что мне в тебе нравится, муха, так это твой оптимизм!

Работа кипела почти без перерывов. Останавливались на чай с пирожками, иногда выходили на улицу вдохнуть воздуха. Молнии над головой Марка больше не блестели. Он раз за разом отдавал часть своей энергии подопечному. Терпел. Следил за тем, чтобы ничего не порвалось, не сломалось, не потерялось. Чтобы не осталась булавка в случайном месте. Так сшили платье для Ларисы Максимовны — роскошное, красное, из плотного шёлка, с воланами на рукавах.

— Красота?

— Красота!

— Бежим на последний автобус!

— Бежим!

На следующий день марафон продолжился. С нарядом Маринушки возились особенно долго — два с половиной дня. С ней любой недочёт, каждый недосмотр мог оказаться трагедией. Платье получилось незатейливым, но милым. Нежно-бирюзовое, с лёгким струящимся подолом. Расположив его на вешалке, Солнцев упал на стул и тяжело выдохнул.

— Не успеем! Всё зря. Если одевать, так всех.

— Успеем.

— Мне бы твоей уверенности, муха.

Ничего не говоря, ангел влил в сердце подопечного хорошую порцию уверенности, подбросил заряд энергии и опустился рядом в изнеможении, наблюдая, как Солнцев кроит новый костюм.

Ночью сидел у окна, смотрел на фонари, на мокрый снег, на чёрные ёлки, облепившие пригорок у двухэтажного здания, на пробивающуюся сквозь облака настырную луну. Слушал, как храпит подопечный, жалел его и гордился им. К утру стало легче. Снова покатились обычным маршрутом. Всю дорогу молчали. Молчали и после. Пару раз Солнцев останавливался и спрашивал:

— Муха, ты здесь?

— Здесь, — отвечал Марк, продолжая переливать свою энергию в подопечного. Видел, как собираются крупные капли пота на лбу, как слезятся глаза, красные от усталости, как отчётливо ясно работает сердце. Костюм для Валеры уместился в полтора дня. Сверху Солнцев повесил широкополую шляпу. Улыбнулся устало.

— Идём по плану.

— Пора ехать.

— Поедем!

Ночью к нему зашёл Пётр.

— Ты чего, малец? Ты себя гробишь, что ли? В тебе же огня не видно совсем. Потухнешь.

— Не потухну!

— Опыта у тебя нет. Повоевал бы с моё, научился бы экономить. Ты осторожней, не распыляйся. Ангел-хранитель он ровно настолько хранитель, сколько в нём огня. Чудес мы не делаем. Всё не предотвратишь, во всём не поможешь.

— Нужно сделать, дядя Пётр!

— Волнуемся мы за тебя, малец. Хороший ты парень, по всему видать, но молодой ещё.

— Это пройдёт.

— С твоим усердием — таким юнцом и останешься в памяти небесной.

Марк молчал, наблюдая за белым снегом вокруг тусклого фонаря. Плакал.

— Хорошо, что плачешь! А старики наши концерт репетируют. Нет, они упираются, но Люсьен. Она пытается им вырастить крылья. И вырастит, с её-то темпераментом.

— Молодцы!

— Ты это… Мы тебе тут…

— Что?

— Не унывай! Иди сюда.

Старый пройдоха и балагур обнял Марка по-отечески нежно, и Марк почувствовал, как вливается в него энергия, наполняя до краёв.

— Тебе нужнее. У нас здесь всё неплохо пока. Не волнуйся.

— Так нельзя, дядя Пётр.

— Кабы знал бы, что нельзя, не пробился бы в князья! Отмолим!

Люсьен должна была блистать! Солнцев работал споро. Шутил, расшивая бархат крупным бисером.

— Эх, мне б на лысину — корону с бисером!

Это бродила в нём озорная энергия Петра. Марк смеялся, видя его таким.

— Ты жужжишь, муха, или смеёшься? Не пойму.

— Жужжу!

— А! Ну жужжи, жужжи, на то ты и муха!

Дело спорилось. До окончания работы оставалось ещё два с половиной дня, когда тонкое, элегантное, изысканное платье из благородного материала заняло отведённое ему место на вешалке.

— Будет тебе к бабочке фрак, Максим! Потерпи!

Мозоли на пальцах лопнули, и Солнцев залепил их лейкопластырем. Спина разгибалась с трудом, желудок болел от пирожков и чая. Марк старался экономить энергию, чтобы хватило наверняка. В последнюю ночь они не поехали в Дом престарелых, остались в мастерской. Мастер улёгся на маленькой кушетке у стены, ангел утроился рядом на стуле. Слушал неровное дыхание подопечного, иногда забывался на несколько минут, теряя ощущение реальности, вздрагивал, приходил в себя, пытаясь определить, где находится. Со страхом ждал утра, и оно пришло.

Теперь каждое движение причиняло боль, но Солнцев не оставлял работу ни на минуту. Даже воздухом подышать не вышел ни разу. В голове взрывались воздушные пузыри, руки подрагивали, в глазах темнело, щемило сердце. Марк ждал.

— Старый я! Старый, муха!

— Но упёртый!

— Упёртый!

Нужно было выжидать и не торопиться. Ни в коем случае не торопиться. Ждать. Когда человек начал заваливаться на швейную машинку всем телом, а иголка повела стежок совершенно не туда, куда от неё требовалось, ангел выплеснул всё, что у него оставалось в запасниках, и почти потух. Стал тлеющей искоркой, маленькой, словно ушко иголки.

Человек очнулся, потряс лысой головой, выпил стакан воды.

— Что-что, а второе дыхание всегда у меня открывалось вовремя! Ты как там, муха? Спишь? Поспи.

К двум часам дня семь комплектов одежды, упакованные в пакеты с рождественскими рисунками, празднично завязанные разноцветной лентой и сложенные в две хозяйственные сумки, уже приближались к месту обитания своих будущих хозяев. Уходя, Солнцев провёл рукой по белоснежному платью жены, взял со стола её фотографию, засунул во внутренний карман дублёнки.

— Пойдём.

Марк ухватился за плечо подопечного и тихо поплыл за ним в воздухе.

Срезая дорогу к вокзалу, пошли через двор. В окнах старой квартиры было темно и тихо, но Солнцев стоял минут десять, ожидая увидеть в них сына.

— Нет, он хороший, муха. Хороший. Ты здесь? Эй!

Ангел зашевелился над правым плечом.

— Держись, братишка. Ещё один бросок до цели. Ещё один.

Закашлялся, отдышался, поспешил