Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

— Я полагаю, то самое, которое он и выполнил, — ответил Као.

— Мы должны найти этого парня в лиловой рубашке, — решительно заявил бегун Мунго. — Мы будем искать его и обязательно найдем.

— Да, да, — раздалось со всех сторон.

— Нет, Мунго, не надо, — возразил я.

— У парня в лиловой рубашке длинные вьющиеся волосы и большой рот, — заметил один из ребят. — Я успел его разглядеть, когда обернулся на крик девушки.

— Прекрасно, — обрадовался Мунго. — Эти приметы облегчат наши поиски.

Я пытался уговорить ребят оставить свои намерения, но они были неумолимы.

В тюрьме нас продержали три месяца. Намного дольше, чем мы предполагали. Для меня это было не страшно. Я заранее договорился с племянником Гербертом Тугелой, чтобы он заменил меня в колледже и служил вместо меня в церкви. Он был пастором в Африканских западных пригородах и охотно согласился выполнить мою просьбу.

Но некоторых из ребят такое длительное пребывание в тюрьме очень беспокоило. Обычно за участие в кампании неповиновения сажали на две недели, максимум на месяц, и то лишь руководителей. Большинство наших ребят на это и рассчитывало. Они договорились на работе и в школе, что будут отсутствовать недели две, а отсидели три месяца.

Держать людей в тюрьме дольше положенного срока было беззаконием. Так же, как подвергать аресту без суда и следствия. Но о последнем уж мы давно и не заикались. Такие нарушения законов стали обычными еще задолго до начала кампании неповиновения. Полиция арестовывала черных и держала в тюрьмах без всякого суда.

Часто полицейские забывали об арестованных, и те сидели, не зная за что. Случалось, что надзиратели сами решали, кого выпустить на свободу, а кого нет. Имея деньги, можно было откупиться. А бедняки сидели месяцами и даже годами.

Тюрьма, в которой нас содержали, была из тех, где законы попирались почем зря. Арестованных постоянно использовали как бесплатную рабочую силу на фермах буров.

Вскоре нам стало ясно, что власти умышленно избегают передачи в суд дел участников кампании неповиновения. Они хотели помешать черным всенародно заявить, что заставило их нарушить законы апартеида. Зная об этом, никто из нас не ожидал суда. Наших ребят беспокоило лишь то, почему нас так долго держат. Может быть, кампания неповиновения ослабла и тюрьмы разгрузились: меньше стало акций, меньше арестованных? А вдруг это произошло из-за истории с нападением на белую девушку? Еще во время беспорядков в Нью-Брайтоне и Ист-Лондоне в определенных африканских кругах, особенно умеренных, появились колеблющиеся. Они заявляли, что не желают иметь ничего общего с подобными действиями черных.

В тюрьме мы, конечно, не могли знать, какую реакцию среди африканцев вызвало обвинение в изнасиловании.

Безусловно, мы были уверены, что АНК делает все, чтобы разъяснить людям, что все это дело рук провокаторов. Но удалось ли убедить в этом народ?

Мы долгое время были отрезаны от внешнего мира. Все попытки связаться с семьями ни к чему не привели. Тюремный пастор больше не хотел ничего для нас делать, а сестер надзиратели перестали допускать в камеру. Тех, кому требовались перевязки, водили в другое помещение. Хлеб и кипяток теперь приносили сами надзиратели, недовольные тем, что на них возложили эту обязанность.

Но наконец в одно прекрасное утро нас освободили. Ничего не объяснив, надзиратель вывел всех во двор, подвел к воротам, выпустил на улицу и молча запер за нами ворота.

Я бегом бросился домой. По дороге я сразу заметил, как изменился Софиатаун. Радостного возбуждения не было и в помине. Вместо дружеских улыбок я увидел на лицах прохожих озабоченность и страх.

Улицы были пустынны. Нигде ни беседующих взрослых, ни играющих детей. Двери баров закрыты, не слышно звуков музыки. Одинокие прохожие куда-то спешили. Некоторые улицы казались совсем покинутыми. Но страшнее всего была пугающая тишина. Я слышал собственные шаги.

Несколько прохожих узнали меня и обрадованно пожали руку, но вид у них был тоже испуганный.

— Как там мама? — со страхом спросил я.

— О, пастор Тугела, поторопитесь к ней, — посоветовала мне какая-то женщина.

— Да скажите же мне, как она?

— Мы сотни раз говорили ей, что не верим газетам. А она все твердит: они оклеветали моего мальчика, изобразили его чудовищем. Она не может забыть фотографию.

— Какую фотографию?

— Которая была в газетах…

— Фотография Тома?..

— Да… Вы, наверное, ее не видели. Там было написано: «Вот этот зверь…» Да, именно так. Наверное, фотографию сделали в тюрьме. На ней у Тома такое распухшее лицо, что его с трудом можно узнать. Один глаз совсем заплыл, а другой чуть приоткрыт. Он действительно похож на злодея и насильника. Они специально так его сфотографировали.

На площади возле церкви Христус-Конинг я встретил дядю Чарльза и тетушку Гертруду.

— Мы все время пытались добиться свидания, — прошептал дядя Чарльз, оглядываясь по сторонам. — Но нас к тебе не пускали. Передачи принимали, но мы не знали, доходят ли они до вас.

— Нам ничего не передавали.

— Мы так и думали, но все же носили. А мама Пондо сделала столько, сколько не сделают десять человек. Она сказала: «Мы должны добиться отсрочки вынесения приговора. Это надо сделать в первую очередь». Она подала официальное прошение прокурору, с помощью епископа Традера заручилась поддержкой двух судей. Джона она послала к руководителям АНК, связалась по телефону с Альбертом Лутули и добилась встречи с одним из белых депутатов. Розу она отправила к англичанкам, у которых та раньше работала, а Майкла к пастору Вильямсу, а через него к епископу Ривзу. Джимми велела пойти к доктору Иллово, а сама поспешила в Британскую женскую лигу по защите прав человека.

Стало известно, что ряд влиятельных лиц просили прокурора помочь Тому, обращались к министру юстиции, а двое даже к премьеру. Все надеялись, что рассмотрение дела будет отложено.

Одновременно с этим мама Пондо собрала нас. Пришли все родственники из Софиатауна, из Африканских западных пригородов, Клермона и Александры. Она попросила всех из рода Тугела помочь найти людей, работающих слугами в Парктауне, или их родственников. Мы сделали все, что могли. Но это было намного меньше, чем предприняла сама мама Пондо.

— Ты бы видел ее, — перебила тетя Гертруда. — Она перевернула Софиатаун вверх дном. Она обошла все до одного дома.

— Но это невозможно! — воскликнул я.

— Мы тоже так думали. Но не для нее! Сейчас уже не установить, в каком доме Парктауна она нашла людей, видевших парня в лиловой рубашке. Нам удалось здесь, в Софиатауне, и в Александре разыскать много семей, у которых родственники работали в Парктауне. И