Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

Я встретился со своими учениками — милыми детишками, по которым так скучал в тюрьме, и с учителями, моими добрыми коллегами и друзьями. Но каждый день, проходя улицами Софиатауна, я с надеждой искал следы прежнего счастья и не находил их.

Да, счастье, которое нашло пристанище в нашем родном квартале и охраняло его от бед, покинуло Софиатаун. Все вместе мы были счастливы и сильны. Единство вселяло в нас уверенность, согревало радостью наши сердца, в дружбе мы видели смысл жизни. Мы были счастливы, что мирно живем все вместе в нашем пригороде — родственники, друзья и соседи. Человек должен так жить в своем городе, стране, во всем мире. Без родных и друзей, без общения с людьми он словно лист, гонимый ветром.

А теперь жители Софиатауна боялись и избегали друг друга. Мы ходили по улицам боязливо, как в незнакомом городе. Может ли горе сплотить людей, избавить от чувства одиночества? Наверное, нет. Счастье — да, а горе, пожалуй, нет. Во всяком случае, меня горе делало более одиноким.

Даже в школе все стало иначе. Я по-прежнему был дружен с учениками, нас объединяли общие интересы, и все же я чувствовал себя подавленным, потому что всего боялся. Они тоже были подавлены, потому что страх царил в их семьях.

Иногда я спрашивал себя: а могут ли дети с их шаловливой беззаботностью быть по-настоящему несчастны? Могут, когда страх поселяется в душах их родителей. Его они чувствуют мгновенно и очень страдают от этого. Мне хорошо знакома боязливая пришибленность черных детишек, когда они становятся свидетелями унижения родителей, которым преграждает путь надпись «ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ». Я сам испытал это чувство в детстве. И теперь у меня разрывалось сердце при виде того, что переживают дети, когда взрослые не могут скрыть страха.

Мы убедились, что ничего, совсем ничего не выиграли от кампании неповиновения. Это была широкая демонстрация, носившая национальный характер, но правительство не извлекло из нее никакого урока. Оно не собиралось отменить ни один из законов апартеида. Наоборот, стало ясно, что оно твердо решило довести задуманное до конца.

Альберта Лутули за активное участие в кампании неповиновения вызвали в Преторию. Министр по делам туземцев сместил его с должности главы резервации в Умвоти.

Нельсону Манделе запретили в течение двух лет посещать любые митинги и покидать район Йоханнесбурга. Пятнадцати руководителям кампании неповиновения навсегда запретили быть членами АНК или другой подобной организации. Их лишили права заниматься какой-либо общественной деятельностью. Около двадцати руководителей находилось под домашним арестом. Владельцам издательств и типографий запрещалось печатать листовки и брошюры АНК и помещать на своих страницах заявления африканских лидеров. Был опубликован всеобщий запрет на проведение массовых собраний.

За нарушение всех этих постановлений приговаривали к необычайно длительному сроку тюремного заключения, часто до десяти лет. И в довершение ко всему кварталы черных были наводнены предателями.

Джеймса Омонго, племянника мамы, как-то утром арестовали и посадили в тюрьму. Никто не знал за что. Через три дня исчез Йозеф Мурлу, работавший клерком у адвоката Джонсона Абекве. Еще через день агенты Особого отдела напали на дом Конрада Солье и арестовали его вместе с двумя сыновьями.

Страх перед невидимым врагом стал настолько велик, что мы боялись разговаривать с малознакомыми людьми. Потом перестали полагаться на друзей и с трудом сохраняли доверие к родным.

Было ужасно противно постоянно думать, что человек, которому ты когда-то поверял свои сокровенные мысли, твой враг и теперь надо помнить, когда, где и что ты ему говорил.

Ходили слухи, что африканцы-предатели получают такое же жалованье, как и белые агенты. Ни за какую другую работу черным не платили наравне с белыми.

Вербовщики из Особого отдела находили богатую добычу среди тысяч молодых африканцев, надеявшихся обрести в Йоханнесбурге счастье и разочарованных горькой действительностью.

И вот, к нашему ужасу, на смену кампании неповиновения пришел террор. Большинство африканцев осуждали совершенные провокаторами во время этой кампании акты насилия. Мы были за мирный характер выступлений и не хотели иметь ничего общего с насилием, кем бы оно ни совершалось. Власти вынуждены были признать это, когда доктор Морока, Уолтер Сисулу, Нельсон Мандела и другие руководители кампании неповиновения предстали перед судом. К нашему удивлению и радости, судья заявил, что эта кампания не может квалифицироваться как коммунистическая акция.

— Мне известно, — добавил он, — что вы всегда рекомендовали своим последователям проводить только миролюбивые демонстрации и ни в коем случае не прибегать к насилию.

АНК попытался вновь начать кампанию неповиновения, но на митинги приходило все меньше народу, невозможно было набрать добровольцев для отсидки в тюрьме.

И в то же время люди действовали без ведома АНК и совсем иными методами — тайно, под покровом ночи.

Однажды стало известно, что несколько арестованных незадолго до ареста сидели в баре Мосса Хелли и толковали о новых драконовских законах.

Правительство только опубликовало закон об общественной безопасности, по которому премьер-министр мог собственной властью объявить чрезвычайное положение в отдельных районах или во всей стране.

Обсуждался и закон о преступных действиях, по которому для лиц, намеренно проявивших неповиновение, срок пребывания в тюрьме увеличивался в сто раз: раньше было четырнадцать дней, а теперь — три года или триста фунтов штрафа, которых никто не имел, плюс пятнадцать ударов плетью.

Новые законы вызвали возмущение по всей стране. Ведь теперь мелкие проступки приравнивались к серьезным преступлениям, стоило их расценить как направленные против апартеида. Иными словами, любое открытое выступление против политики правительства объявлялось преступлением, наказуемым тремя годами тюремного заключения и пятнадцатью ударами плетью.

Подобный произвол вызывал негодование. Нас возмущало не наказание плетью. Чтобы удержать в повиновении черных батраков, плеть во все времена верно служила расистам. Возмущало то, что нас лишали права высказывать мнение о политике правительства.

Новые законы неустанно обсуждались. Конечно, осторожно и только с хорошо знакомыми людьми. И вдруг оказалось, что четырех посетителей бара Мосса Хелли арестовали.

Не верилось, что Мосс, толстый и добродушный парень с вечно улыбающейся потной физиономией, предатель. Он был довольно состоятельный человек. И все же подозрение могло пасть только на него, и за ним стали следить.

Однажды его увидели на другим конце города, на улице Джудифс Паарл, где жили белые. Он вошел в один из домов и пробыл там полчаса. Через адвоката Джонсона Абекве удалось выяснить, что в этом доме жил сыщик Особого отдела.

Тогда, чтобы утвердиться в подозрениях, молодой парень из Александры, сидя в баре Мосса Хелли, с издевкой отозвался о новых законах. При этом он не забыл упомянуть, что