Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

На следующий день вечером на Доллистейх появился хорошо одетый молодой африканец, который разыскивал Питера Бонко. Он говорил, что тот служит у него в конторе и нужен ему по делу.

Трое ребят, в том числе и парень из Клермона, который в баре Мосса назвался Питером Бонко, предложили ему показать дорогу. Они завели его в заброшенную хижину и повесили там, а тело закопали в саду.

Потом под каким-то предлогом вызвали из бара Мосса Хелли, затащили в ту же хижину и расправились с ним таким же образом.

Расправа с предателями началась повсюду еще до истории с Моссом Хелли. Мы знали, что существуют подпольные группы, выступающие за «жесткие методы» борьбы. Они требовали перейти от разговоров к активным действиям, настаивали на применении насилия. Однако нам это было не по душе. Жестокое насилие претило нам. Оно пагубно отражалось на всем обществе, в том числе и на нас.

Огорчительной была весть и о том, что в АНК начались разногласия: там появилась группа сторонников создания новой организации под девизом «Африка для африканцев». Эта группа провозгласила лозунг «Сбросим белых в море».

Пока раскола в АНК не произошло, но о нем ходили упорные слухи, а как известно, нет дыма без огня. Поэтому в любой момент можно было ожидать, что так оно и будет. Мы вовсе не собирались вышвыривать белых в море. Мы хотели, чтобы в нашей стране все были счастливы.

Жестокие и коварные методы подавления кампании неповиновения подорвали у черных веру в возможность добиться своего мирным путем. Зверские расправы расистов с черными, презрение, с каким они говорили о нас, заставляли усомниться в их добрых намерениях. Это вызывало горечь, пробуждало жажду мести, но отмщение не приносило радости.

Никто не торжествовал, когда в один прекрасный день стало известно, что в саду рядом с Моссом Хелли закопали еще четырнадцать трупов казненных предателей.

Однажды поздно вечером, когда я сидел в колледже святого Эдварда в своей комнате и читал, кто-то тихонько позвал меня со двора.

Я открыл окно и увидел через металлическую сетку — в колледже все окна, выходящие на спортплощадку, была защищены сетками — высокого молодого африканца. Сначала я не узнал его, но, когда он вышел на освещенное место, я увидел, что это Као, ученик из нашей мастерской, сидевший вместе со мной в тюрьме после баскетбольного матча в Парктауне. Он подошел вплотную к окну и прошептал:

— Пастор Тугела, вы не могли бы пойти со мной?

С виду он был спокоен, но потемневшие глаза выдавали внутреннее волнение. Настороженный, угрюмый взгляд не вязался с его веселым характером.

— Что случилось, Као? — спросил я обеспокоенно.

— Я прошу вас пойти со мной.

Он повернулся и отошел в тень. Я быстро надел пиджак, взял Библию и вышел. Као ждал меня неподалеку от калитки, выходившей на улицу. Едва я показался на пороге, он поспешно двинулся вперед.

— Подожди меня! — крикнул я, бросившись за ним следом.

Он быстро свернул на боковую улицу, там приостановился и, увидев, что я иду за ним, шмыгнул вправо.

Так мы пробирались лабиринтом коротких переулков между Софиатауном и Клермоном, и всякий раз, когда я почти настигал Као, он мгновенно скрывался в следующем переулке.

Наконец мы очутились в Клермоне. Я узнал маленькую церковь святой Клары, в которой мне как-то приходилось прислуживать пастору. Клермон был самым бедным пригородом и сплошь состоял из убогих, тесно лепившихся друг к другу лачуг. Обитатели их считали свое пребывание здесь временным, надеясь подкопить денег и переехать в Софиатаун или в любой другой благоустроенный пригород. Поэтому о поселке никто не заботился. Однако, попав сюда однажды, многие оставались здесь на всю жизнь.

Переулочки были так коротки, что порой я шел за Као по пятам. Однако он не давал мне подойти к нему вплотную и, когда я пробовал заговорить, не отвечал.

Свернув в очередной раз за угол, я нос к носу столкнулся с каким-то молодым африканцем.

— Мунго! — воскликнул я удивленно, узнав нашего спринтера.

Высокий, широкоплечий Мунго встретил меня таким решительным и суровым взглядом, что я испугался.

— Пастор Тугела! — сказал он глухим голосом. — Вас заставили присутствовать при казни вашего брата Тома. Но казнить надо было не его. — Показав на покосившуюся дверь соседней лачуги, он добавил: — Человек, который должен был тогда умереть, там. Мы хотим, чтобы вы присутствовали при его смерти.

— Нет, нет! — закричал я испуганно.

— Мы считали своим долгом пригласить вас.

— Ни в коем случае! Я не хочу! — воскликнул я в ужасе. — Мунго, я не хочу этого!

Но Мунго открыл дверь и за руку втащил меня в хижину. Мы оказались в маленьком затхлом помещении, слабо освещенном керосиновой лампой, висевшей в углу на гвозде.

Дыры в дощатых стенах хижины были закрыты кусками парусины и заплесневевшего картона. Крыша из рифленого железа держалась на ржавых металлических подпорках.

На скамейке у стены напротив входа сидели Као и еще один парень, которого я не знал, а между ними человек с мешком на голове.

Мунго подошел к нему и сдернул мешок.

Я отпрянул, увидев лиловую рубашку и голову с длинными всклокоченными вьющимися волосами.

— Вы узнаете его? — спросил меня Мунго, схватив парня за волосы и повернув ко мне лицом.

Парень, словно спеленутая мумия, был обкручен веревкой с головы до пят, во рту торчал кляп. От страха глаза его лезли на лоб. Он стонал и извивался, стараясь ослабить путы.

— Это он? — снова спросил Мунго.

— Что вы хотите делать? — с тревогой произнес я. — Мунго! Као! Это нехорошо.

Но Мунго еще раз спросил меня, тот ли это человек. Когда я, поколебавшись, ответил утвердительно, — сомнений у меня не было, я узнал его сразу же, — они поставили парня на ноги.

Мунго отодвинул на полу ящик, достал из тайника под ним толстую веревку и сделал петлю, Потом он выдвинул на середину комнатушки скамейку, встал на нее и закрепил веревку на железной перекладине под крышей.

Парень в лиловой рубашке начал вырываться так отчаянно, что Мунго пришлось поспешить на помощь товарищам. Втроем они подняли предателя, поставили на скамью, Мунго набросил ему на шею петлю и слегка затянул ее.

Я пытался уговорить Мунго не доводить дело до конца. Взывал к Као, заклиная его нашей дружбой, но их строгие лица оставались непоколебимы. Као просто меня не слушал.

Все трое они встали