Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

и незачем перекладывать ответственность за это на плечи других. Несправедливость начинается в человеке. Но почему мы носим ее в себе? — спрашивает Майкл, страдая от боли и не зная против нее лекарства. — Почему мы такие? Как можем мы быть счастливы, когда у нас в душе царит несправедливость? Как можем мы есть, когда утроба полна несправедливости? Почему нас не вырвет, если мы больны и нас тошнит? Мы не страдаем, когда кто-нибудь голодает, даже если у нас хватает пищи и мы могли бы ею поделиться. Нас это не трогает. О нет, мы загораживаем свою тарелку руками, чтобы голодный не посягнул на нее. На каждом шагу мы встречаем этих несчастных, читаем страх в их глазах, видим их лица, морщинистые и серые, слышим их робкие, неуверенные голоса. Но нас это совсем не огорчает. У нас есть великолепное свойство: мы не замечаем того, что нам не хочется замечать, забываем все неприятное. А если кто-то настойчиво напоминает нам о нем, показываем ему на дверь. Но это случается не так уж часто. Мы живем в безопасности, как личинки в коконе, там тепло и уютно. Холод и невзгоды нас не коснутся. Единственная наша заслуга в том, что мы хотя бы осознаем всю меру нашей подлости».

Майкл страдал от того, что человек так подл. Страдал физически, становился больным.

Тогда я не мог себе этого представить. Майкл и страдания казались мне несовместимы. Он всегда был таким уверенным, спокойным, таким хладнокровным, сильным и неуязвимым.

У него были подруги, то одна, то другая. Иногда он жил вместе с какой-нибудь девушкой, но не очень долго, и ни одна не стала его женой. Мы думали, что у него нет потребности в семейном очаге, он не жаждет семейного тепла.

Вот почему мы не могли понять его бурной реакции на принудительное выселение жителей Софиатауна. Нам казалось, что его это задевает гораздо меньше, чем других. Нас не удивило бы, если он вообще не обратил на это событие никакого внимания. Но вышло совсем наоборот. Он словно обезумел.

Только мама не удивилась. Теперь я понимаю почему. Она — наверняка и папа тоже, ведь родители всегда единое целое — знала, что Майкл совсем не так хладнокровен и неуязвим, как кажется.

Я хорошо помню то утро, когда мы в толпе людей, пугливо жмущихся друг к другу на углу улицы, прочли только что приклеенное на заборе постановление властей. Дядя Джереми, открывая свою лавку, видел, как двое полицейских что-то наклеили на забор, и пошел прочесть. В мгновение ока возле постановления столпился народ.

Папа, обняв нас за плечи, с угрюмым видом пробормотал:

— Все же они решились на это. — И, повернувшись к маме, стоявшей рядом, сказал: — Сара, мы надеялись, что нас пугают, чтобы утихомирить, но они все же решились на это.

— Правительство уверяло, что будет ликвидировать только трущобы, — проговорила Роза, — чтобы предотвратить эпидемии в городе, а у нас здесь стоят добротные кирпичные дома.

— Они хотят выселить нас подальше от себя, — перебил ее Джимми. — Мы негры. Они желают, чтобы в здешней округе жили люди только с белой кожей.

Я видел, как папа успокаивающе положил руку ему на плечо. Джимми очень изменился после смерти Тома. Он почти не улыбался, часто бродил в одиночестве с задумчивым видом.

— Ну, раз они так нас боятся, надо позаботиться, чтобы у них были причины для этого, — продолжал Джимми.

Роза испуганно посмотрела на папу.

— А что мы можем сделать? — спросила она. Улицу заполнили толпы черных. Они скандировали лозунг, выдвинутый АНК: «Мы не уйдем».

Тут к нам подошел Майкл и спросил, что случилось.

— Дело серьезное, — сказал папа мягко.

— Что ты имеешь в виду?

— Нас выселяют.

— Как! В самом деле? Навсегда? — Майкл бросился расталкивать толпу, чтобы самому прочесть указ.

— Мы не уйдем отсюда, — со злостью сказал Джимми.

— В постановлении говорится, что в правительство внесено предложение, по которому недвижимое имущество чернокожих не должно передаваться наследникам, — сказал дядя Джереми. — А на новом месте нам не разрешают строиться. Там мы сможем только арендовать жилье. Таким образом, лет через двадцать — тридцать по всей ЮАР ни один чернокожий не будет иметь ни своего дома, ни своего клочка земли. Пока это еще предложение. Но что помешает им принять его? Все предложения подобного сорта до сих пор принимались. Им никто из нас не нужен. Они сами вносят такие предложения и сами их принимают.

— Да, так оно и есть! — раздались голоса в толпе.

Вернулся Майкл. Он был бледен.

— Мы не допустим этого! — воскликнул он. — Мы не позволим изгнать нас отсюда!

— Есть надежда, что нам удастся сохранить дом? — спросила мама. — Джон, есть хоть малейшая надежда?

— Не знаю, — ответил папа подавленно.

— Никакой надежды, — сказал Джимми. — Уж если ни отец Хадлстон с епископом Ривзом, ни Альберт Лутули и Алан Пейтон[33], несмотря на все свои усилия, не смогли этому воспрепятствовать, что можем сделать мы?

— Пойдемте, надо собраться всем вместе и подумать, что можно предпринять, — сказала мама. — Майкл, ты куда? Майкл! Майкл, вернись!

Но Майкл снова устремился в толпу и, пробравшись к забору, со злостью сорвал постановление. Потом разорвал его на мелкие кусочки, растоптал ногами и крикнул:

— Где еще висят такие бумажки?

— Там! Там! — раздались в толпе возбужденные голоса.

— Кто пойдет со мной? — спросил Майкл.

— Мы! Мы! И мы! — ответила толпа.

— Нет, не делай этого! — закричала мама. — Майкл! Майкл, не надо!

Она стала отчаянно протискиваться к нему сквозь толпу, а папа принялся уговаривать людей.

— Идите по домам! Пожалуйста, расходитесь. Не надо срывать постановления. Этим не поможешь. Вы только все усложните. Ступайте домой.

Маме удалось пробраться к Майклу. Она схватила его за руку.

— Нет, они не сломают наши дома! — твердил он, вырываясь. — У них нет такого права…

Он повернулся к толпе и крикнул:

— Давайте покажем тем, кто собирается ломать наши дома, что мы сделаем с их бумажками!

— Да! Да!

Толпа с воплями устремилась за Майклом через площадь на соседнюю улицу. Мама силой удержала Джимми на месте. Мы с папой попытались образумить Майкла. Никогда прежде я не видел его таким возбужденным. Он резко оттолкнул нас, сорвал и растоптал постановления еще в трех местах.

— Вот-вот появится полиция, она уже в пути, — с тревогой говорил папа. — Я убежден, что предатели уже известили ее…

Мы старались втолковать это Майклу, но он не слушал нас. Он был невменяем и так яростно отбивался, что к нему невозможно было подступиться.

И тут произошло то, чего мы