Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

дело разбирается в спешном порядке. Но почему-то полагал, что дня три. И хотя все время убеждал себя, что времени на следствие может отводиться больше, голову сверлила страшная мысль.

«Завтра третий день. Если завтра не найдут свидетелей, будет поздно».

Вдруг через щель в двери я заметил, что в коридоре зажегся свет.

— Это не за нами, — прошептал Као. — Сейчас ночь.

Раздалось бряцание ключей, и сердце у меня чуть не выскочило из груди. Потом возле нашей двери послышались шаги.

— Есть новости! — воскликнул я с радостной тревогой. — Тюремщики еще никогда не приходили к нам среди ночи. Это может значить одно — есть хорошая новость.

Дверь открылась, и свет фонаря осветил камеру.

— Да, за тобой, — сказал надзиратель, увидев, что я встал.

Я осторожно направился к выходу, перешагивая через спящих.

Яркий свет в коридоре ослепил меня, и я не сразу заметил, что надзиратель был не один. Вглядевшись в его большеголового спутника, я узнал тюремного священника.

— Вы принесли мне хорошую новость? — спросил я возбужденно.

— Вы можете повидаться с братом, — сказал священник холодно. — Насколько я мог понять, он спрашивал о вас. У него распухло лицо, и он не может внятно говорить.

— О, благодарю вас! Благодарю вас! — твердил я, не помня себя от счастья. — Я так рад. С ним все в порядке?

— Успокойтесь, возьмите себя в руки, — сказал священник.

— Я всю ночь не спал, волновался. Как дела у Тома? Его освободят?

Священник промолчал, Он сделал знак следовать за ним и направился по коридору, не говоря мне ни слова. Он выглядел мрачным и встревоженным. Но я не обращал на это внимания. Ведь я увижу Тома!

Сопровождаемые надзирателем, мы миновали три коридора, спустились по каменной винтовой лестнице, прошли еще один коридор и остановились у маленькой дверцы, которая так глубоко пряталась в толстых стенах, что, отпирая ее, надзиратель исчезал в нише.

Низкая железная дверь — войти в нее не сгибаясь было невозможно — медленно открылась. Надзиратель кивком головы разрешил мне переступить порог камеры.

— Десять минут, — буркнул он.

— Нет-нет! — резко возразил священник. Он взял надзирателя под руку, отвел в сторону и что-то принялся объяснять шепотом.

Я не стал ждать и шагнул в камеру. При свете, проникавшем из коридора, я увидел, как она мала — чуть побольше четырех квадратных метров. Потолок был выше двери всего на несколько сантиметров. Встать во весь рост в этом бетонном мешке было невозможно.

Я тщетно вглядывался в полумрак. Вошел надзиратель и поставил фонарь в углубление в стене, направив свет вниз. И тут я увидел Тома. Он лежал на полу. Его лицо было изуродовано до неузнаваемости. Обе руки перевязаны, шея страшно распухла, одна нога неестественно вывернута, на другой в разрезе брючины виднелась наложенная шина.

— Том! Том!.. — позвал я его, опускаясь на колени.

Распухшие веки задергались. Я передвинул фонарь, чтобы свет не падал ему в лицо. И тогда он попытался открыть глаза. Веки приподнялись и тут же опустились. Потом очень медленно он приоткрыл их чуть больше. Я увидел глаза, глаза Тома.

Обезображенное побоями лицо Тома можно было узнать только по глазам.

Они были красными и лихорадочно блестели. Однажды у него так же блестели глаза, когда он тяжело болел: лежал с высокой температурой и никого не узнавал.

— Том! — позвал я тихонько, взяв его за распухшую руку. — Я так рад, что меня пустили к тебе.

Том смотрел на меня испуганным взглядом.

— Это я, Давид. Ты узнал меня, Том? Я тоже сижу здесь с нашими ребятами, в камере неподалеку отсюда. Мне разрешили навестить тебя. Тебе больно? Сестра сказала, что дала тебе таблетки.

Лицо Тома было неподвижно. Реагировали только глаза. Он смотрел на меня беспомощным взглядом.

— У меня для тебя есть хорошие новости, — торопливо говорил я, склонившись к его лицу. — Тебе уже, наверное, говорили. Был у тебя кто-нибудь? Мама и папа не теряли времени даром, они сделали все, чтобы доказать твою невиновность. Тебя скоро освободят, и мама вылечит тебя. Мы все будем рядом с тобой.

Том, пытаясь что-то сказать, с трудом приоткрыл рот. Распухшие губы треснули, и на них показались капли крови.

Он дышал с трудом. При каждом вздохе в горле что-то клокотало. А когда он попробовал поднять голову, дыхание совсем прекратилось.

— Нет-нет, лежи, Том. Я и так все услышу. Что ты хотел сказать?

Его губы снова дрогнули. Дыхание стало неровным, голова затряслась. Потом начали дрожать руки. И вот уже все тело била дрожь, из растрескавшихся губ сочилась кровь.

Внезапно, полный смятения, я понял, что Том силится что-то сказать, но не может разжать губы. Так с ним бывало и раньше, когда он волновался, или сердился, или был чем-то напуган.

— О Том… не говори. Не надо волноваться. Я побуду здесь с тобой.

Но он судорожно пытался что-то сказать. Лицо его покрылось капельками пота. Распухшими пальцами он вцепился мне в руку.

— Перестань, Том, не надо! — повторял я. — Давай я буду задавать тебе вопросы, а ты отвечай «да» или «нет», и я пойму, о чем ты хочешь сказать. О том, как здесь с тобой обращаются?

Он отрицательно покачал головой.

— О том, что случилось в Парктауне?

Его дыхание участилось.

— Произошла ошибка, Том. Я думаю, что власти уже знают об этом и скоро отпустят тебя домой. Видишь, мне уже разрешили повидаться с тобой. Это хороший признак. Ведь в карцере навещать никого не разрешается. А я здесь.

Том опять покачал головой.

— Ты хочешь говорить о другом? О папе, о маме?

Он стал дышать спокойней.

— Они были здесь. Ведь ты знаешь об этом от медсестры. Их привел сюда пастор Тревор. Из тюрьмы они сразу же пошли искать людей, которые видели, что не ты, а парень в лиловой рубашке набросился на девушку.

Он опять начал волноваться. Руки у него задрожали, по лицу потекли струйки пота.

— Ты хочешь сказать мне о чем-то другом? — спросил я его беспомощно. — Возьми меня за руку, если это так.

Том слабо пожал мне руку.

«Что? — думал я в отчаянии. — Что он хочет сказать?»

Торопливо я задавал ему вопрос за вопросом. Всякий раз, когда речь шла о нашей семье, доме, соседях, Том становился спокойней. Но стоило мне углубиться в подробности, как он снова начинал стонать и задыхаться, пытаясь что-то выговорить.

Вдруг я понял, что он плачет. То, что я поначалу принял за капли пота, были слезы, струившиеся по его щекам. Я вытер их. Беспомощный, неподвижный, он плакал с закрытыми глазами. О, этой картины мне