Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

быть, когда полиция открыла огонь, толпа смешалась и эти белые действительно ничего не видели и убеждены, что Том набросился на девушку. Два члена Комитета обеспечения порядка, видимо, тоже думали, что он виновен. Я слышал, как они говорили полицейским, что «этот человек» — то есть Том, — не участник демонстрации и что АНК не несет ответственности за его поведение.

Я стал объяснять им, как было дело, но тут полицейские подняли Тома и поволокли. Голова его была в крови, лицо распухло до неузнаваемости. Стоять он не мог. Полицейским пришлось его поддерживать. Я метался от одной группы белых к другой и кричал:

— Кто видел, как все было? Пожалуйста, помогите! Умоляю, скажите. Этот человек невиновен. Он пытался защитить девушку!

Меня схватил за руки полицейский и потащил к огромному грузовику, стоявшему неподалеку под деревом. В него заталкивали всех игроков. Тома швырнули в небольшой автобус, который стоял в стороне. Я умолял полицейского, державшего меня, разрешить поговорить с Томом.

— Он не виноват, — твердил я. — Напал на девушку другой человек. Он был одет в джинсы и лиловую рубашку.

Полицейский, здоровенный дюжий блондин, упорно молчал.

— Я же все видел, — торопливо повторял я. — Я был рядом. Там было много белых. Пожалуйста, допросите их. Поторопитесь, пока народ не разошелся. Спросите их, как был одет парень, напавший на девушку. Спросите… Они подтвердят, что это был молодой парень в лиловой рубашке. Ну посмотрите же, этот, которого вы арестовали, одет в темно-серый костюм. Вы ошиблись. Пожалуйста, допросите, допросите людей, пока еще не поздно. Потом искать свидетелей трудней. А сейчас они здесь… Ну, пожалуйста! Пожалуйста!

Мы подошли к грузовику, и полицейский закинул меня в машину, как мешок, Я пытался убедить других полицейских, которые заталкивали наших ребят в кузов, поговорить с офицером. Но никто меня не слушал. Набив кузов до отказа, полицейские захлопнули задний борт, и в сопровождении двух конвоиров с автоматами грузовик тронулся.

Нас всех посадили в одну камеру. Сюда же попали несколько зрителей, молодых парней в спортивных свитерах. Их по ошибке тоже приняли за участников демонстрации. Остальных зрителей полицейские разогнали дубинками.

Камера была рассчитана на двенадцать человек. А нас было тридцать два. Только несколько человек могли лежать, остальные сидели на корточках, прижавшись друг к другу. С четырех сторон нас окружали серые бетонные стены. На одной из них под потолком светлело небольшое, забранное решеткой окно. На полу вдоль стены был постелен тонкий слой соломы.

Мы лежали по очереди, то одни, то другие. Спали сидя, упершись друг в друга спинами. Но самое страшное было то, что нам не хватало воздуха, и в первые дни мы задыхались от духоты. Потом привыкли. При аресте полицейские так избили девятнадцать человек, что у них были открытые раны. Но никакой медицинской помощи они не получали.

В камере нас обыскали два надзирателя, здоровенных грубых парня. Все, что было у нас мало-мальски ценного, перекочевало в их карманы. На мои просьбы прислать врача или хотя бы фельдшера они не обращали никакого внимания.

Ночью, когда большинство ребят спало, Као сказал мне шепотом:

— Мне очень хотелось бы чем-то помочь вашему брату Тому.

Черный, как вакса, Као был милым, добрым парнем. Он работал вместе с Томом в нашей мастерской и хорошо знал брата. Мне кажется, Као был одним из немногих, кто прекрасно ладил с Томом. Я часто видел, как, сидя за гончарным кругом, они оживленно болтали, и Том улыбался. А это с ним случалось редко. Као, как и Том, тоже был хорошим гончаром. Они вместе придумывали новые составы глины и формы изделий и часами с увлечением обсуждали их. Као как-то сказал мне, что, разговаривая с ним, Том никогда не заикается.

Как только мы попали в тюрьму, я все время пытался помочь Тому. Я знал, что он погибнет, если мне не удастся что-то сделать для его спасения. Белые приходили в бешенство, когда дело касалось их женщин.

Как страшные кошмары их преследовало видение, будто толпы черных нападают ночью на города, убивают мужчин, поджигают дома и непременно насилуют женщин.

Когда мне не удалось через надзирателей сообщить родителям о случившемся, я попросил разрешения поговорить с директором тюрьмы. Очень осторожно и деликатно я попытался растолковать надзирателю, что по конституции нам не запрещено общаться с внешним миром. В ответ надзиратель так ударил меня связкой ключей по лицу, что я потерял сознание и очутился в углу под окном с мокрой тряпкой на лбу. Ребята смастерили из своей одежды какое-то подобие подушки и подложили мне под голову.

На следующий день, когда надзиратель открыл дверь, чтобы передать нам паек — десять буханок хлеба на всех, — я увидел в коридоре человека в темном костюме с Библией в руках и догадался, что это тюремный священник. Я успел крикнуть ему, что я пастор и хочу с ним поговорить.

Он остановился и, как мне показалось, не очень дружелюбно посмотрел на меня. У него была типичная внешность бура: короткая шея, большая голова и маленькие светло-серые глазки. Он подошел поближе и спросил:

— В какой церкви вы служите?

— В церкви при колледже святого Эдварда.

Я торопливо рассказал ему, что произошло на спортплощадке. Он слушал с плохо скрываемым раздражением.

— Пожалуйста, узнайте у начальника тюрьмы, — умолял я его, — не здесь ли находится мой брат, и позвоните, пожалуйста, родителям. Я дам вам номер телефона.

— У вас есть дома телефон? — спросил он недоверчиво.

— Да, мой отец гончар. Мы живем в Софиатауне.

Я несколько раз повторил номер телефона, чтобы он не забыл, чем еще больше разозлил его.

— Нечего долбить одно и то же, — буркнул он, уходя.

Через четверть часа пришли две медсестры и перевязали раненых. Троих отправили в лазарет. Потом они принесли чай.

Все это придало нам мужества. А вскоре явился надзиратель и отвел меня к начальнику тюрьмы.

Начальник тюрьмы, отлично одетый господин с голубыми глазами и гладко зачесанными назад светлыми волосами, сидел за большим столом. Рядом с ним стоял священник. Мне пришлось еще раз повторить свою историю. Потом начальник сделал знак, чтобы меня увели.

Я был взволнован и рад. Хотя начальник тюрьмы ничего не обещал, но он не стал бы слушать меня, если бы мне не верил.

Потом в камеру снова явился надзиратель и отвел меня в комнату для свиданий. Посередине комната была перегорожена решетками, отделенными друг от друга не меньше чем на два метра. Мне разрешили сесть по одну сторону решетки, а с другой стороны в комнату вошел