Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

Пьер обменялись кольцами — это были кольца папы и мамы, — все, кто был в церкви, бросились к новобрачным. Люди целовали Сандру, пожимали руку Пьеру. А потом, стараясь соблюдать осторожность, каждый из родственников пригласил Сандру и Пьера в свой дом, чтобы пожелать им счастья и вручить подарки. Праздник длился до самого утра, а днем молодые уехали в Родезию.

Несколько дней спустя от них пришло первое письмо. Сандра писала, что благополучно переехала границу на автобусе, а Пьер на машине, за которой до самой Родезии неотступно следовала полиция.

На первой же остановке, по ту сторону границы, Сандра вышла из автобуса, пересела в машину Пьера, и они поехали в Солсбери.

На следующий день она написала нам уже из Солсбери, что Пьер занят хлопотами об оформлении гражданского брака, а затем они поедут в свадебное путешествие в Европу.

И тогда мы затосковали. Мы все же надеялись, что изредка будем видеть Сандру, как обещал Пьер. Но эта надежда оказалась иллюзорной. Никогда уже не увидим мы, как она, красивая и элегантная, входит в дом. Или сидит в розовых брюках на софе с книгой, подтянув колени к подбородку. Или, приложив радиоприемник к уху, слушает музыку. Сандра никогда не включала приемник громко. Она именно так любила слушать музыку.

Нам всем не хватало ее, но особенно — папе. Он стал молчаливее, чем обычно. Но мы были рады, что Сандра счастлива, что она свободна.

Опасения мамы оправдались. Несколько дней спустя АНК распространил листовки с сообщением, что повсюду беспорядки были вызваны подкупленными провокаторами. В четырех местах были получены достоверные доказательства этому, а в двух других — опознаны сами провокаторы, которых полиция оплачивала и специально привозила. «Будьте осторожны, — предостерегал АНК, — ведь провокаторы — черные».

Несколько позже в газетах появилась статья доктора Иллово. «Случилась очень печальная вещь», — писал он и настойчиво просил ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не поддаваться на провокации и не применять силы.

«Не присоединяйтесь к акциям насилия, — призывал он. — Сохраняйте спокойствие сами, успокаивайте других. Выявляйте лиц, затевающих бесчинства. В каждом случае старайтесь установить, кто первым выкрикнул оскорбительное слово, первым кинул камень. Держите под контролем молодежь, особенно самых юных. Беспорядки возникают в первую очередь там, где собирается много молодежи. Особенно это опасно, когда молодые люди оказываются в нетрезвом состоянии. Не участвуйте в беспорядках, — убеждал он, — что бы ни произошло. Заметив группы возбужденных людей, сообщайте о них руководителям демонстрации».

Далее доктор Иллово писал, что наша кампания неповиновения имела большой резонанс в мире.

«Те, кто ранее колебался, — писал он, — видя наши миролюбивые выступления, теперь с воодушевлением мечтают к нам присоединиться. Об этом пишут газеты всего мира, наше правительство в панике. И вот оно избрало новый метод борьбы с нами. Оно решило спровоцировать нас на террор и этим скомпрометировать АНК в глазах участников нашего движения и оправдать собственный террор. Но этот номер у них не пройдет. АНК не имеет никакого отношения к кровавым уличным дракам. Наш Исполнительный комитет осуждает их и делает все для предотвращения подобных инцидентов. Помогайте нам в этом. Не позволяйте провокаторам втягивать вас в преступные действия!»

Так писал доктор Иллово. В ответ правительственные газеты разразились потоком злобных, крикливых статей о «варварских ордах», которые хотят захватить всю страну и насадить в ней «коммунизм и анархию». А между строк ясно читалась неприкрытая радость, такая же, как была на лице у пастора Регтерса, когда он открыл нам с мамой дверь и с поклоном пригласил войти в дом.

Руководство АНК разослало своих представителей повсюду, где имели место беспорядки. Везде, где африканцы вступили в конфликт с белыми, представители конгресса сами обратились к полиции с просьбой провести расследование.

И тут стало совершенно очевидно, что беспорядки начались не стихийно — власти отказались вести расследование. Они также отказались отдать под суд зачинщиков. Это ни к чему, говорили они. Ведь главные виновники уже задержаны во время наведения порядка.

Тогда АНК представил доказательства, что в происшедших беспорядках повинны не задержанные, а совсем другие лица. Но полиция отказалась рассматривать эти документы и не захотела слушать свидетелей.

Министр заявил, что рассмотрение подобных дел в открытом судебном заседании предоставило бы трибуну «безответственным агитаторам».

Все это выглядело так лицемерно и подло, что мы спрашивали себя: да может ли вообще быть такое?

Но тут подошел день проведения демонстрации в Парктауне, рассеявший все сомнения.

ГЛАВА IV

Настало время немного подробнее рассказать о моем брате Томе. Все, кто общался с ним, знали, что это смелый и честный человек. Но жилось ему нелегко. Судьба не одарила его ни особенной красотой, ни способностями, зато не поскупилась наделить недюжинной физической силой. Он укладывал на лопатки не только всех своих сверстников, но даже профессиональных борцов. Если в доме требовалось поднять что-нибудь тяжелое, звали Тома. Ему это льстило, но он делал вид, что недоволен, и сердито бурчал.

Том был великолепным гончаром. Сложные изделия поручали только ему. Он сам изготовлял новые модели сервизов. Они прекрасно удавались ему и пользовались большим спросом у клиентов. Работа доставляла Тому удовлетворение, и я думаю, что он был бы доволен жизнью, если бы не один врожденный недостаток, от которого, несмотря на его собственные огромные усилия и помощь родителей, он так никогда и не избавился. Том заикался. Правда, не всегда. Когда он бывал спокоен, с ним можно было проговорить два часа и не заметить этого. Но стоило ему разволноваться, и недуг давал себя знать. Как Том ни старался, он не мог выговорить слова с буквой «к», «п» и «т». Пот выступал у него на лбу, лицо багровело, а злополучные слова застревали где-то в горле.

Том работал без устали за троих. Иногда, наблюдая, как он усердно трудится, невольно возникала мысль, что он мстит жизни за то, что она его обидела. Работал Том так, словно вел бой. В его упорстве было что-то разрушительное. Когда он пытался с присущей ему настойчивостью преодолеть заикание, это приносило только вред. Папа годами терпеливо внушал ему:

— Не надо стараться во что бы то ни стало выговорить трудное слово. Надо помолчать чуть-чуть, а потом начать фразу с другого слова.

Обычно такие беседы велись вечерами. Папа приходил к Тому, брал его за руку, и они подолгу разговаривали. Но на следующий день без папы все опять шло по-старому. Том ненавидел свое заикание. Боролся с ним изо всех сил, но чем больше