Атоллы - Ацуси Накадзима

работа – всю поручали ему. На острове, где обитали сплошь лодыри да лежебоки, у него одного не находилось времени для безделья. Просыпался он раньше утренних птах, наполняющих щебетом мангровые заросли, и шел ловить рыбу. Однажды ранил бискангом гигантского осьминога, а тот прицепился к его животу и груди, от чего всё тело раздуло. В другой раз за ним погналась огромная черна [8], и он едва успел спастись, забравшись в каноэ. А еще ему как-то защемило ногу огромными, точно лохани, створками тридакны [9]. В полдень, когда все прочие жители острова подремывали в тени деревьев или под крышами застеленных бамбуком жилищ, он один разрывался между таким множеством дел, что голова шла кругом: дом вычистить, сарай поставить, пальмовый мед собрать, кокосовые веревки свить, кровлю уложить, да еще разные вещи для дома смастерить. По коже его постоянно струился пот: он ходил мокрый, точно полевая мышь после шквального ливня. И в одиночку выполнял любую работу, от и до – кроме разве что ухода за месеи, испокон веков считавшегося женским занятием. Когда солнце погружалось на западе в море, а у верхушек высоких хлебных деревьев начинали кружить большие летучие мыши, ему наконец выдавали охвостья кукау и рыбью требуху, какой впору кормить кошек и собак. После чего он, совершенно обессиленный, падал на твердый бамбуковый пол и засыпал – мо бад, как говорят палаусцы, что буквально означает «становиться как камень».

Верховный старейшина, на которого трудился этот бедолага, был богачом, каких во всём Палау – от их собственного острова на севере до далекого южного Пелелиу – еще поискать. На родном острове ему принадлежала половина всех полей таро и почти две трети пальмовых рощ. На кухне его до самого потолка высились горы прекраснейших блюд из черепаховой кости. Каждый день он вкушал изысканные яства: черепаший жир, запеченных на камнях поросят, зародыши русалок [10] и тушенных на пару летучих мышек; от этого брюхо у него покрылось жирком и раздулось, как у беременной свиньи. В доме старейшины хранилось прославленное копье, которым кто-то из его далеких предков с одного удара поразил предводителя напавших некогда на остров Каянгел недругов. Ему принадлежало столько удоуд, сколько яиц за раз откладывает на песчаном берегу черепаха бисса. Эти сокровища, среди которых имелись и ценнейшие бахель, наделяли таким могуществом, что даже акулы-пилоносы, за рифами не знавшие себе равных, от подобной мощи в ужасе пустились бы наутек. И высящийся посреди острова дом собраний а-бай с выгнутой крышей, изукрашенный изображениями летучих мышей, и ярко-красный боевой челн с высоким змеиным носом, предмет гордости островитян, – всё появилось в свое время благодаря богатству и влиянию этого великого мерредера. Открыто рубак жил с одной-единственной женой, но в действительности женам его – за пределами границ, очерченных запретом на родственные связи, – не было счету.

Поскольку трудившийся на столь могущественного человека жалкий, некрасивый и никому не нужный слуга считался существом недостойным, ему не дозволялось проходить, выпрямившись в полный рост, не только мимо собственного хозяина, верховного рубака, но и мимо рубаков поскромнее – второго, третьего и четвертого. Перед ними он обязан был ползать на коленях. Если же, выйдя на каноэ в открытое море, он встречал челн старейшины, ему надлежало выпрыгнуть в воду. Приветствовать старейшину из лодки он не мог, это стало бы непростительной дерзостью. Как-то раз, столкнувшись с хозяином таким вот образом, бедный слуга, желая проявить почтение, собрался броситься в воду, но тут разглядел акулий силуэт. Уловив заминку, люди из свиты рубака пришли в негодование – в слугу метнули обломок шеста и подбили ему левый глаз. Делать нечего, пришлось бедолаге прыгать в воду, к акуле. И будь акула сяку на три покрупнее, так просто – всего тремя откушенными пальцами ноги – он бы не отделался.

К тому времени на расположенном гораздо южнее острове Корор, главном светоче культуры Палау, уже распространились тяжелые болезни, завезенные белокожими людьми. Было их две. Первая, прескверная хвороба, мешала приобщаться к таинству священного дара небес; в Короре ее называли мужской, если ею заболевал мужчина, и женской, если заболевала женщина. Другая была очень странная, с проявлениями неясными и трудноуловимыми: начинался слабый кашель, кожа бледнела, тело слабело и тощало, а вслед за тем в кратчайшие сроки наступала смерть. У одних при этом открывалось кровохарканье, у других нет. Именно такая хворь пристала, похоже, к несчастному бедолаге, главному герою нашей истории. Силы его покинули, а сухой кашель не оставлял. Он пил разведенный порошок из растертых почек а-миих, пил отвар из корней онгора, но ничего не помогало. Заметив это, хозяин его рассудил, что всё правильно: жалкая болезнь – как раз по жалкому слуге. И стал задавать ему еще больше работы.

Однако бедный слуга был человеком мудрым и вовсе не считал, будто судьба к нему особенно жестока. Он размышлял так: пусть хозяин суров, но ведь не запрещает видеть, слышать, дышать; чем не повод для благодарности? Работы и правда много, но ведь возделывание месеи – священное женское дело – ему не поручают, а это уже хорошо. Да, прыгнув в море, где плавала акула, он лишился трех пальцев ноги – вот, казалось бы, несчастье, – но нужно сказать спасибо за то, что ему не откусили всю ногу. Он заразился хворью, отнимающей силы и насылающей сухой кашель, но стоит подумать о том, что есть люди, которых поразила одновременно и эта обессиливающая хворь, и мужская болезнь, как приходит понимание: ему, по крайней мере, одной из них удалось избежать. То, что волосы у него не вьются, как высохшие морские водоросли, – это, конечно, ужасный недостаток, но ведь он знает людей, у которых голова точно запустелый а-кед: волос там нет вовсе. Нос у него не такой расплющенный, как лягушка с потоптанного бананового поля, и он этого страшно стыдится; только ведь на соседнем острове есть пара человек, которые из-за гнилостной болезни совсем лишились носов.

Но даже тот, кто столь чудесно обходится малым, предпочел бы тяжелой болезни легкую, а вместо того, чтобы трудиться в поте лица под палящим полуденным солнцем, с радостью подремал бы в тени деревьев. Поэтому мудрый слуга тоже иногда взывал к богам. Просил умерить немного страдания – хоть какие-нибудь: приносимые болезнью или тяжелой работой. Если прошу, мол, не слишком многого, снизойдите.

Он молился и приносил в жертву таро там, где молятся Кетату, кокосовому крабу, и Уладу, земляному червю. Обоих почитают как божеств могущественных и злых. На островах Палау добрым богам жертвы