Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз

— А аптеки там есть?

— Да, и аптеки тоже есть, — сказал Ян. — Что тебе нужно, кстати? У меня есть пакет с лекарствами.

— Там нет того, что мне нужно.

— Ты посмотри, вдруг есть. У меня большая аптечка.

— Там нет. Я проверила.

Аптечка лежала в багажнике. Яну не было дела до того, почему Кира сказала, что проверила ее, хотя не могла ее проверить. Он приоткрыл окошко и закурил вишневый «Чапман». Пару тяжек спустя Ян вспомнил про кофе в бумажном стаканчике, взял его свободной рукой, подул внутрь и сделал глоток. Выкурил еще одну сигарету прежде, чем бумажный стаканчик опустел, затем вставил его в подстаканник и выкинул в него бычок.

— Вот так, — сказал Ян и, оглядевшись, повторил: — Вот так.

Земля в Воронежской области была черной. Что-то возбуждало в ней Яна, не цвет, но какое-то тепло, которое шло из нее наружу — и в него. Это было одно из интимных мест планеты. Можно было потрогать его и сжать в руке горстку этой черной почвы, и из нее пошла бы вода.

Он съехал с обычной дороги на платную. Проезд был недешевый, но это того стоило. Никаких пробок, никаких выглядываний из-за фур, чтобы найти свободный участок для обгона. Никаких светофоров. Ян платил за то, чтобы ни о чем не переживать.

В машине играл Боб Дилан. «Girl From The North Country». «Девушка из северной страны». Ян однажды нашел перевод песни. Обычно ему не было дела до слов. В музыке для него главной была мелодия. Она говорила больше, чем слова. Давала почувствовать, пережить то, что слова пытаются ухватить. Ритм. Как север. Ян знал север не как сторону света. Как состояние. Частоту биения сердца. В этом был настоящий север. И где-то там была девушка. Он думал о ней и тихо пел.

— Что?

Ян не ответил, и Кира не переспросила.

Возле заправки стояло много машин, но казалось, что там пусто. Здание было огромным. В два раза больше обычной заправки. Кира зашла внутрь, пока Ян вставлял пистолет в бензобак.

Внутри все было, как Ян и сказал. Кира окинула взглядом ряды с омывайками, маслом для двигателя, дворниками, свернула к продуктам и побрела мимо чипсов, сухариков, тульских пряников, воды «Байкал» и закончила в углу «Армии России». Разный мерч для детей и взрослых, игрушечные БТРы, вертолеты, танки. Коробки сухпайка. Аптека оказалась за углом.

— Всё? — спросила продавщица.

— Ага, спасибо.

Кира зашла в кабинку туалета, задрала платье и стянула трусы. Что-то и правда напоминало аэропорт. Тишина. Трескучий скрип дверей. Не как у старых. Это был новый скрип. Слышно, что материал толстый, качественный. Слышно даже слой ламинированной краски на двери, когда та хлопается о металлический замок. И запах. Смесь туалетного ароматизатора, вымытого пола и несовместимых жизней.

— Сука.

Кира выкинула первый тест в модную мусорку, вскрыла второй и сунула его между ног. Она иногда могла пописать дважды подряд. Не сейчас. Она достала из сумки бутылку воды и выпила залпом.

Второй тест показал то же самое. Она выкинула его, натянула трусы и вышла из кабинки. Кира выглядела ужасно. Смотрела в зеркало и даже не пробовала ничего исправить. Просто смирилась с тем фактом, что утренний макияж был худшим со времен ее первых попыток краситься.

Кира помыла руки и, не суша, вернулась в остекленный холл с диванчиками и столиками. За одним сидела семья с пятью детьми. Они уже поели и теперь рвали салфетки, пока мама глядела в панорамное окно на бесконечные ряды заправочных помп. С другой стороны стекла появился черный человек. Как тень кого-то, кого Кира знала. Это был мужчина. Ног Кира увидеть не могла, но не сомневалась, что он носит черные резиновые тапочки с носками. Все в его виде говорило именно об этом. Он сломал бычок пальцами, помахал той же рукой и ушел, и женщина с неуклюжим отчаянием в каждом шаге повела детей на выход. Только тогда Кира снова смогла пошевелиться.

— Я тебя потерял, — сказал Ян. Он сидел в кресле-массажере, и его туловище ходило из стороны в сторону.

— А я тебя нашла.

— Сейчас, я почти закончил, — сказал он и сладко закрыл глаза, но массаж закончился. — А, все. Идеально.

Он поднялся и потянулся. В нем было что-то очень живое. Упругое. Кира обняла его. Губы Яна были прохладными. Она провела рукой по его затылку. Кожа была толстой и теплой. На ощупь как мопс. Больше никаких сходств с мопсом у него не было, и Кира находила это странным. Может, и не это. Жизнь вообще казалась Кире странной штукой.

Дорога шла по две полосы в каждую сторону. Она была ровной и твердой и на руле ощущалась мягко.

— Ну что за дорога, — то и дело говорил Ян. — Ты посмотри на нее. Дорога будущего. Вот это дорога. Это то, что все должны представлять, когда слышат слово «дорога».

Они нашли на картах кемпинг по пути и теперь искали его по пыльным улицам пригорода. Было темно, уличные фонари светили серым, и оттого песок был серым, и одноэтажные и двухэтажные дома были серыми, и ночь тоже была серой.

Район представлял собой что-то вроде частного сектора, который строили не разом, по плану, а который строился сам. Улицы шли не параллельно, а криво, утыкались друг в друга, выворачивали и вели в тупик. Яну несколько раз пришлось сдавать задним ходом и снова искать дорогу. Наконец они подъехали к точке. Справа был бесхозный участок, огороженный разросшейся травой. На въезде лежал бетонный блок с торчащей наружу сваей.

— Мда, — сказала Кира.

Машина громко дрожала. Музыка нервировала, и Ян ее выключил.

— Давай уже где-нибудь встанем и поспим, — сказала Кира. — Куда ты едешь?

— Дальше.

— Куда?

— Куда-нибудь.

Проезжая часть была слишком узкой для фургона. Они искали, куда можно приткнуться, но прежде чем нашли, началась трасса. На первом же съезде они свернули и, чуть отъехав, встали на обочине разбитой дороги, которая пропадала в темноте.

Ян вышел помочиться в куст, посреди процесса откинул голову и посмотрел на небо. Оно было синим и все в звездах — будто все звезды, когда-либо жившие, нависли сейчас над его лицом. Южная ночь. Ошарашенный, Ян простоял с минуту, не помня себя, и когда хлопнула дверца машины, он не знал, что это значит.

— Ты будешь разводить костер? — услышал он.

Он не узнавал этого голоса. Не различал слов. Все казалось ему чужим. Он ощущал себя чем-то мелким — настолько, что нельзя