Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз

— Все хорошо. Кира. Все хорошо.

— А что, если это была я, знаешь? Что, если я сама того и хотела? Или даже если не хотела. Мы же планировали свадьбу. Это логично.

Ян встал возле Киры, и она прислонилась к нему, и тогда он ее обнял.

— Ты на меня не злишься?

— Что? Нет. Нет. Конечно, нет.

Ничего еще не произошло внутри него. Все его существо онемело. Он ничего не чувствовал.

— Поехали на Север, — сказал Ян.

— Мы уже на севере.

— На настоящий Север. Кольский полуостров.

— А что там?

— Там что-то совершенно другое. Там деревья меньше человека. Не прям меньше, но там едешь и видишь, как сосны, березы и ели становятся короче, тоньше, начинают извиваться в форме ветра. Ты понимаешь, что это просто лес уменьшается. Арктика. Ты понимаешь, что это деревья становятся ниже, но это не то, как это ощущается. Ты чувствуешь, будто лес за окном тот же самый. Это с тобой что-то происходит. Это не лес меняется, а ты. А потом появляются древние горы. Синеватые, дальние, громоздкие, но не острые. Пологие. И что-то происходит, и как будто… как будто у земли есть сердце и ты слышишь, как оно бьется. Ты всегда его слышал, но не замечал, потому что это был один и тот же ритм. Как когда живешь в городе и не слышишь его вой. Кондиционеры, тормоза, хлопающие двери. Тебе кажется, что это тишина. И вот там ты слышишь сердцебиение, и оно другое. Медленное. Но постоянное. Ничто там не исчезает. Не кончается. Там все реки впадают в океан.

— Звучит чудесно.

— Поехали?

— А сколько это стоит? Я имею в виду — бензин.

— Не должно быть много. Мы почти там. Два бака — и мы там. Полтора, если не будем гнать.

— А обратно?

— Обратно? — сказал Ян. — Обратно куда?

Кира не ответила. Она взяла рулон бумажных полотенец, начала отдирать по одному и протирать мытую посуду.

— Я понимаю, — начала она, — что после всего… после того, что с тобой произошло, ты хочешь просто уйти. От всех. От этого мира. Но я не могу. Я здесь стою на учете в поликлинике. Мне хорошо здесь. Правда хорошо. Я не хочу никуда уезжать.

Ян смотрел на нее и не отворачивался.

— Я понимаю, что эта не та жизнь, о которой ты мечтал.

— Да, — сказал он, — не та.

Может ли воздух двигаться медленнее? Кира видела его, все миллиарды частиц, текущие здесь, перед ее глазами, — но могло ли это быть на самом деле? Ее сердце билось в том же ритме, это все остальное начало отставать.

— Я уверена, что Марианна даст мне пожить у нее. Либо я поживу на турбазе. Это не проблема. Правда. Это твоя машина. Ты ничего мне не должен.

Его губы разошлись по сторонам как бы в улыбке — не как бы. Он улыбался и качал головой, уставившись вниз.

— Блин, — сказал Ян, — это больно.

— Такое случается. Все нормально.

— Чтоб меня.

Ян вытер глаза и нос.

— Ага, — сказал он.

— Если тебе принципиально оформить все как можно раньше, я могу отпроситься с работы. Я не думаю, что кредит как-то с тобой связан. Я брала его до свадьбы. Но мы можем проверить. У мамы есть друг. Он юрист. Он может проконсультировать, как лучше сделать.

Ян смотрел на коврик в салоне так, будто видел его впервые. Потом на шкафчик. На обувь, по которой стекали куски талого снега.

— Скажи что-нибудь.

— Я просто… — начал он. — Я не думал, что это так больно.

— Что?

Ответы складывались на его лице и распадались. Весь мыслительный процесс вывернулся наружу.

— Это как тепло для обмороженного тела.

Он смотрел Кире в ноги. На ней были вчерашние розовые носки. Кире стало неловко, и она села по-турецки почерневшими стопами кверху.

— Я здесь, — сказал Ян. — Я никуда не еду.

— Ты мазохист или что?

Они оба молчали.

— Я здесь, — сказал Ян.

— Это не звучит как счастье.

— Нет.

— Тебе нормально с этим? Жить теперь так?

— Это не навсегда. Потом будет что-то лучше.

— Почему ты так думаешь?

— С нами случилось столько всего плохого. С нами обязано случиться что-то хорошее.

Кира повернулась к нему.

— Ты ведь знаешь, что это так не работает? Мне нужно знать, что ты понимаешь, что это так не работает. Есть только наши действия и их последствия. Все. Больше ничего нет. Ты это понимаешь, да?

Ян прикусил губу.

— Я это понимаю, — сказал он.

— Зачем тогда тебе это все? Ты не хочешь счастья?

— Счастье — не то, что разумно хотеть. Что вообще такое счастье? Я и так счастлив.

— Реально?

— А что?

— Ты не выглядишь счастливым.

— Я не говорю, что я счастлив прямо в этот конкретный момент. Но я могу стать счастливым через секунду.

— Раз.

— Попробуй еще.

— Раз.

— Ты считаешь неправильно. Слишком быстро. Надо как парашютисты, когда они летят вниз и отсчитывают, когда им выпустить парашют.

— Это как?

— Падаю раз. Падаю два. Падаю три…

— Падаю раз, — сказала Кира и вылупилась на Яна, ожидая, что он засветится, как мир на рассвете. — Не работает.

— А если ты меня поцелуешь?

Его глаза зеленели, как дикая трава. Через щели в фургон задувал холодный ветер. Кира поцеловала подушечки своих пальцев и приложила их к щеке Яна.

— Что-то есть, — сказала она.

Это в тот день вышло громадное солнце? Нет. Уже весной? Это явно было до того, как у них сломалась машина. Все расплывается. Когда-то тогда солнце засветило так, будто весь мир был просто обязан знать, что оно вышло. У Яна до сих пор тряслись руки, и за рулем сидела Кира. Они ехали то ли в магазин, то ли в кино, и она свернула на обочину, чтобы не потерять этот свет за домами. Ян убрал козырек и, щурясь, посмотрел на то едва теплое солнце.

— Расскажи тот сон, — сказала Кира.

— Какой?

— Земли. Сон земли. После которого ты начал ее понимать.

Ян повернулся к ней. Что-то, что раньше пропадало в его глазах, теперь оставалось там же. Птицы летели низко. На полке под лобовым стеклом, и на тканевых креслах, и на теле Киры лежал свет, и она не могла различить, где заканчивается он и начинается она. На секунду ей показалось, что нет ничего, кроме воздуха. Что она наконец летит. Стая уток скрылась за крышей, а Кира все равно чувствовала, как у них пульсирует кровь между крыльев.