Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз

либо не давать. ударил меня прикладом по голове, и они уехали. я вылез из ямы и пошел домой. загадил себе все штаны. был рассвет. я чувствовал этот рассвет, как никогда не чувствовал ничего. его смысл. жизнь. я был счастлив быть живым и просто идти. мой дом был через реку, и я шел к ней, к реке. на той же реке, на волге, я однажды был со своей первой женой на фестивале нашествие, и ночью пошел ливень, и река вышла из берегов, и все затопило, и мы забрались на дерево и сидели, уверенные, что это все, конец. просидели там полдня, потом нас подобрали рыбаки на лодке. мы развелись через два года. я до сих пор думаю о ней. я не люблю ее. но я думаю о ней каждую неделю. много чего было. много жизни. много любви. много ошибок. я бы не хотел прожить все снова. я бы хотел прожить дальше. и вот я пишу это и думаю, а дошел ли я когда-то до дома? кто-то мне сказал однажды, мол, я так и не вышел из нулевых. я думал, это самое тупое, что я когда-либо слышал, но что, если это правда?я хочу продвинуться дальше. я нашел кое-кого. ее зовут кира. я испытываю к ней что-то детское. как будто впервые втюрился. в школе так было с одной старшеклассницей. помню скамейку напротив ее дома. я садился на нее и пытался отыскать окна квартиры той девушки, хотя не знал даже, на каком этаже она живет. знал только подъезд, потому что провожал ее дотуда и встречал ее там. мне хотелось поцеловать ее под козырьком этого подъезда. я до сих пор помню лужу перед дверью. детскую площадку напротив. до сих пор помню, какие там шершавые стены. я трогал их, потому что, наверное, не знаю, что-то происходило во мне, но внутри ничего не потрогаешь, и вот я трогал снаружи. трогал их, как трогал бы ее. дышал тем воздухом, сырым подъездным воздухом, как дышал бы ею. что я хочу сказать? что я хочу сказать? я не пытаюсь сказать, мол, вот какая у меня сложная жизнь. она бьет, и бьет, и бьет, и я только сейчас как будто чувствую эти удары. все сразу. но суть не в этом, суть в том, что

Все темнело, и Ян едва различал слова. Он зажмурился. Посмотрел на другой берег, который уже пропадал в ночи.

я пытаюсь сказать, что я люблю ее. жизнь. каждую ее секунду. это то, что заставляет меня писать этот текст. не боль, а любовь. это очень красиво — жить. я просто хочу пройти дальше, хотя бы немного дальше. я не прошу вечности. я прошу секунду. слова все не те

Листок кончился. Ночь уже легла на ноги Яна, и они исчезали в ней. Ян жмурился и видел монумент погибшим солдатам. Только этот монумент. Холод шел из-под земли. Вскоре Ян перестал его испытывать. Он больше не чувствовал, где проходит граница между ним и окружающим миром. Кожа стерлась в ночном воздухе, этой темноте, и вот он уже даже не ощущал тепла на обратной стороне своих губ. Никакого тепла нигде. Дул ветер. Только глаза еще слезились и на них чувствовалось что-то вроде касания. Все, чем он был, это два этих глаза. Ян закрыл их, и его не стало совсем. Он стал всем остальным. Все остальное стало им. Ян испытал единение. И как только он это ощутил, все кончилось.

Он был как будто глиняный. Как древний горшок или ваза, только человек. Сзади все черное, а сам он коричневый. Глаза были закрыты. Он спал.

— А чего он улыбается?

— Может, вы сказали что-то забавное.

— Он уже может слышать?

— Да. Даже распознавать голос матери.

— Забавное? И что ему может показаться забавным?

— Не знаю. Анекдот.

Врач водила роликом по раздувшемуся животу. По бокам тянулись белые растяжки и красноватые царапины. Кира старалась не чесаться, но ночью просыпалась другая версия ее, дневная Кира знала ее только по расчесанной в кровь коже и крошкам сладостей на кровати.

— Анекдот? — спросила Кира. — Я знаю только один. Но он его не поймет.

— Она.

— Что?

— У вас девочка.

Анализы не выявили ничего, что могло бы вызвать беспокойство. Во время УЗИ врач измерила размеры плода, а потом дала Кире тридцатисантиметровую деревянную линейку и сказала, что ее ребенок сейчас ровно такого роста. Киру чуть не вырвало прямо там же.

— Нет-нет, — сказала врач. — Это хорошо. Значит, все в норме.

Кроссовки начинали жать ближе к вечеру. Все дела надо было успеть закончить до этого, чтобы, когда ноги и лодыжки отекут, Кира могла улечься босой в углу фургона и что-нибудь посмотреть или почитать.

Кира припарковалась в темно-серой слякоти середины декабря и, зайдя в отделение почты, взяла талон. Она хотела сесть, но диванчики были заняты уставшими мужиками, и она просто облокотилась на подоконник, уставившись под потолок на монитор. Перед ней было десять номеров.

Потели сами стены и пластмассовые стойки, и внутри них грел жар начавшегося отопительного сезона. Весь ноябрь снег то ложился, то таял, и окончательно батареи включили только сейчас. Кира расстегнула куртку и сняла ее, но потом кто-то зашел, и уличный холод высосал все тепло. Кира снова оделась. Опять стало жарко. Она не решалась что-либо с этим делать, потому что в конечном счете это казалось бессмысленным. Кира мокла, протирала лоб и ощущала, как капли пота щекочут, скатываясь по спине и под джинсы.

— Господи, — сказала она, — наконец-то.

Кира встала у окошка один и назвала трек-номер. Девушка ушла на склад и пропала. Рядом старушка в зимнем пальто и мохнатой шапке, еле дотягиваясь до стойки окошка два, задирала голову, чтобы видеть работника.

— Я не могу вам этого сказать… — говорил он.

— Месяц назад отправила. Я все деньги потратила. Божечки, ну что ж такое-то? Он мне сказал, что всем всё нормально доходит, только ему ничего. А я всю пенсию потратила. Ничего не осталось. Там консервы ему, печенье, рыба сушеная, чай… мяту отправила. Он просил. Говорит, скучает по мяте. Там не та. Другая мята. Он именно эту хотел. Божечки. Ну что ж такое-то? Потеряли вы, что ли? Как так? Что мне делать-то? Что мне теперь делать?

Мужчина за прозрачным экраном качал головой, не смотря ей в глаза. Старушка попереступала, а потом пошла к выходу, продолжая что-то говорить,