Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз

мира, который Кира должна была беречь. Когда Кира замечала их на деревянной стенке, она брала их в ладони. Жуки были бойкими. Кира чувствовала дрожащие крылья на коже. Она выпускала жуков на улицу и наблюдала, как те улетают в заснеженный лес. Да, на улице было холодно, но Кире хотелось верить, что там их ожидает не смерть, а только вечный сон.

Внутри фургона отражался лунный свет. Холод. Вот от чего Кира проснулась. Изо рта шел пар. Кира посмотрела на панель автономки. Лампочка не горела. Она выключалась сама, если в баке оставалось мало топлива. Кира не стала заводить и проверять, и не стала снова включать печь. Она оделась, села на угол кровати и зажгла конфорку. Огонек засверкал ртом, и его синий газовый жар коснулся лица. Кира погрела у него руки и поставила кипятиться чайник.

В шкафчике лежала коробка с турецким яблочным чаем. Кристаллизированный порошок, который нужно было залить кипятком, и получалась сладкая чайная жидкость. Больше как горячий яблочный сок. Кира обнаружила его на днях, когда делала ревизию запасов. Следуя инструкции на упаковке, она насыпала в чашку три ложки, но потом добавила еще одну. Под кожей было аэропортное чувство. Сводило живот. Кира ненавидела не высыпаться. Она сунула нос под яблочный пар.

Теперь ей стало жарко. Кира открыла дверцу и вышла наружу. Ничего не шуршало. Ветер не дул. Все звуки исходили от нее и оглушали ее же. Ночь была такой светлой, что звезды меркли. В оцепеневшем озере отражался полумесяц. Гигантский. Размером с лицо. И их было два — один в воде, другой сверху. Кира стояла с чашкой на заснеженном берегу, и ей чудилось, будто кто-то цепляется за ее ноги, и она смахивала рукой, хотя знала, что это колются кристаллики снега.

Что-то лежало возле машины. Тень в форме кокона. Кира подошла ближе. Это был человек. Он свернулся, прислонившись спиной к передним колесам. Кира тихо забралась в фургон и достала из шкафчика нож. Тень не двигалась. Кира слышала, как по венам идет кровь. Казалось, сейчас тень взорвется миллиардом черных точек, каждая из которых полетит Кире в рот. Кира ткнула рукояткой в плечо или в то, что казалось плечом, и развернула лезвием вперед.

— Эй, — сказала она громко, — эй, блять!

Человек издал что-то между стоном и бормотанием во сне. В темноте открылись глаза и засияли так же, как все вокруг — снег, зеркала, нож. Светом люминесцентной лампы.

— Кира, — повторяло тихое эхо. — Кира? Это я. Кира?

Кира не убирала нож. Даже когда она моргала, на обратной стороне век ее слепил этот взгляд. Собаки лаяли вдали.

— Ян?

Он не был похож на себя. Дело было даже не в одежде. Не в том, что он зарос и волосы слиплись в комках грязи. Под его лицом было еще одно лицо. Под глазами еще одни глаза. Кира смотрела на него и не могла не видеть чужого человека.

— Не хотел тебя будить. И пугать.

— Отлично справился.

Кажется, он улыбнулся.

— Можно я тебя обниму? — спросила Кира.

— Я грязный.

— Я вижу.

Она ощутила его тело на своем. Даже под бушлатом можно было нащупать острые кости его плеч и лопаток. Ян громко дышал. Кире показалось, что он плачет, но она не видела слез на его лице.

— Ты жив?

— Я здесь, — сказал он.

Она сделала ему чай и приготовила поесть. Он не хотел заходить внутрь и оставался на своей походной пенке снаружи. Сказал, что испачкает салон. Кира вынесла тарелку с макаронами и нарезанными сосисками, и он ел медленно, по кусочкам.

— Кажется, будто прошел миллион лет, — сказал он.

— Да.

— Ты что-то сделала с волосами.

— Продала.

— Тебе идет.

Ян часто оборачивался на Киру. Ненадолго. Взгляд был даже не неловким, он будто проверял, здесь ли она еще.

— Что с тобой случилось?

— Я начал слышать ее, — сказал Ян.

— Кого?

— Степь. Поле. Землю.

— Слышать?

— Да. Слышать, что она говорит.

— Ты сошел с ума.

— Даже не слышать. Мне кажется, я всегда ее слышал. Я начал ее понимать. Я видел ее сон.

— Это даже хуже!

Они почти не говорили до рассвета. Ян достал из багажника головку душа и шланг и подсоединил их к трубе на машине. Он разделся полностью и встал под слабый напор ледяной воды. Ветер с озера скреб по мокрой коже, как асфальт на скорости, и там, где он прикасался к Яну, обжигал. Минуту спустя Ян уже не ощущал холода. Под кожей хлынуло тепло. Ян стоял мокрый и голый, наблюдал, как поднимается зимнее солнце, и горел жаром изнутри.

Красные руки опухли и дрожали. Ян порезался, пытаясь побриться, и Кира забрала у него свою бритву для ног и остригла ему бороду и волосы ножницами. Ян избегал смотреть ей в глаза, а она ему. Это не были глаза, которые они помнили.

— Ты знаешь, что не все реки впадают в море? — спросила Кира.

— Что?

— Я словила гиперфокус на реках. Прочитала всю «Википедию». И короче, некоторые реки не впадают в море. Ты это знал?

— Ну да, некоторые впадают в озера.

— Тоже не все.

— Некоторые еще в другие реки.

— Да, такие тоже есть. Но есть и те, которые никуда не впадают. Они просто кончаются.

— Они не могут просто кончиться.

— Они кончаются болотом или утекают в пески и испаряются под солнцем. То есть они не впадают в Мировой океан. Они просто рождаются из земли, текут по ней и исчезают.

Она отвернулась. Ян не видел ее лица. Ее затылок был как одуванчик, и это все, о чем он думал. Все, о чем хотел думать, но и от этого его тоже трясло.

— Почему мы говорим о реках?

— О чем нам еще говорить?

— Мы можем говорить о чем угодно. О чем ты хочешь поговорить?

Кира молчала.

— Я не знаю. Я правда не знаю. Я не знаю, можем ли мы двигаться куда-то дальше. Понимаешь?

— Что ты хочешь сказать?

Она повернулась и расстегнула куртку.

— И? Ничего.

— Я хотела тебе сказать, что я сама приняла это решение. Но это неправда.

— Все хорошо.

— Я ничего не решала. Ни сейчас, ни тогда. — Кира прикусила губу и посмотрела вверх. — Понимаешь? Я просто… я не знаю. Я даже не помню. Все просто обрывается. Мне кажется, что я ничего не решала. Я помню, как я лежала. Мы не говорили об этом. Я не знаю. Может, и говорили. Я ничего не помню.