Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз

и ее голос был хрупкий и острый. Она всхлипывала. Все глядели в пол, чтобы не смотреть на нее. Из колонок раздался другой женский голос, спокойный, нейтральный. Он назвал следующий номер.

— Так, — сказала девушка из окошка Киры. — Вот. У вас две коробки, да?

— Наверное.

Кира отнесла сначала одну, потом вернулась за другой. Они не были тяжелыми, но нести их было неудобно. Внутри лежали зимние вещи и упаковка чак-чака. Кира открыла ее в фургоне и, отрезав пару кусков, съела, не запивая.

— Алло? Все пришло, спасибо.

— О, — сказала Тамара, — а я тебе дозвониться все не моту.

— Я не беру с собой телефон. Достали все эти мошенники. Да и вообще, нафиг он не нужен.

— Я тебе чак-чак положила.

— Я его уже ем. Ты как там? Все нормально?

— Да. Сходила вот на медосмотр.

— Молодец.

— И знаешь что? — спросила Тамара.

— Что?

— Я стала ниже на пять сантиметров.

Кира дожевала кусок и проглотила.

— Это как?

— Как-как — вот так. Усохла.

Кира открутила крышку пятилитровки и сделала пару глотков.

— Ну, — сказала она, — а я наоборот. Вообще меня не узнаешь. Раза в два расширилась. Ужас.

— Вот прям в два раза.

— Как минимум в полтора. Ничего больше не налезает. Джинсы не могу застегнуть. Хожу чисто на ремне.

— Так а чего ты в джинсах-то? Надо спортивки какие-нибудь.

— Я их в вишлист добавила.

— Чего?

— Мы тут на Новый год будем все друг другу подарки дарить. Ну, компанией нашей. Вот списки сделали. Я так и написала, что мне нужен костюм-трансформер. И чтобы растягивался как шарик. Потому что это теперь я — шарик.

— Лучше бы одежду для малыша попросила. Она дороже.

— Ее тоже записала. И весы. И подушку для беременных. Автокресло. Коляску. У меня нет ни-че-го.

— Нормально. Мальчикам много не надо.

— У меня девочка.

— Девочка?

— Ага. Здорово, да?

— Ох. С ними столько проблем.

В супермаркете было пусто. Продавщица болтала с подругой возле кассы, и все трое — обе женщины и столик кассы — были обернуты в бело-синюю мишуру. Жужжали холодильники с рыбой, сыром и мясом. Кира выворачивала с одного ряда на другой, пока с полок не выглянули Деды Морозы и Снегурочки на одноразовых тарелках. Снизу лежали гирлянды.

— Нет, — бормотала Кира, — блин, нет.

Она разблокировала телефон, но растерялась, будто забыла, как им пользоваться. От синего свечения экрана разболелись глаза и голова.

— Алло, — сказала она, — слышишь? Алло!

— Да?

— Короче, я на них смотрю прямо сейчас. Фигня.

Марианна чем-то параллельно занималась, и Кира слышала, как у нее сбивается дыхание и мысль.

— Что с ними не так?

— Да вот все это миллениальское, — сказала Кира. — Бэ. Они белые.

— А желтых нет?

Кира покопалась на полке.

— Есть.

— Может, их?

— То же самое. Миллениальская блеклость. Давай вообще что-нибудь другое сделаем?

— Например?

— Знаешь, как в детстве? Когда пихаешь все, что лежит в шкафу, все, что накопилось за поколения и поколения? Никакой утонченности. Никакого минимализма. Чисто хаос.

— Звучит хорошо, — сказала Марианна, так же сбиваясь. — Блин, у меня лежат какие-то гирлянды, но не такие. Я ж здесь не жила из поколения в поколение.

— Давай наберем просто кучу дешевых, кринжовых… какую-нибудь разноцветную мишуру, дождики, посуду одноразовую… хлопушки? Никаких бенгальских огней. Хлопушки! Хлопушки!

Пришлось заехать еще в пару магазинов, чтобы найти все, что Кира себе представила. Потом она припарковалась возле пиццерии и забрала «Маргариту» и «Три сыра».

Марианна снимала дом в деревне неподалеку от базы. Он был не новый, но хозяин отделал его синими алюминиевыми секциями сайдинга, прямо как в Скандинавии, и Кире нравилось туда приезжать. Почти как в другую страну.

— Все готово, — сказала Марианна, пустив ее внутрь.

На столе в гостиной были расставлены бутылочки с жидкостью для лака, а сбоку лежали ватные диски, щипчики, ножницы и апельсиновые палочки. В телевизоре посреди голубого неба и белых облаков стоял на паузе логотип Warner Bros. Pictures.

— Мы же прям с «Философского камня» начнем?

— Ага, — сказала Кира. — Ты какую версию скачала? Американскую или британскую?

— Ну оригинал с субтитрами, как ты и сказала.

— Там две версии. Они сделали отдельную для Америки. Там не философский камень, а камень мага.

— Мага?

— Решили, что для американцев все, что связано с философией, покажется слишком сложным.

Марианна заварила чай. Они включили фильм и открыли коробки с пиццей.

— Идеально, — заключила Кира.

Они делали это каждую пятницу. Кира оставалась у Марианны на ночь, в тепле, на мягком диване. Ей это нравилось, но, просыпаясь утром, она терялась, думая, что очутилась в квартире родителей, или Саши, или в своей съемной однушке в Йошкар-Оле. Она не могла понять, где находится. Когда. Иногда ей становилось от этого жутко, а иногда, наоборот, она теплела от этой сладости, как будто время было чаем с вареньем, и каким хорошим тогда все представлялось, чудесным, жарким — пока Кира окончательно не просыпалась.

То и дело приезжал кто-нибудь из тусовки вэнлайферов, и они жгли костер во дворе, пели песни под гитару и играли в настолки. Никто больше не говорил про Яна. Кира редко о нем думала. Только теперь, когда его больше не было рядом, Кира увидела, чем он, собственно, был — может, не для всех, может, не в глобальном смысле, а крохотном: чем он был для нее. Термосом кофе. Этим горячим запахом, от которого хочется встать и начать жить даже после бессонной ночи. Чем-то, чего ждешь. Шорохом вещей.

Кира помнила, как прижималась лбом к спине Яна, и слова просто развязывались. Все эти узелки. Вечные дилеммы. Страхи будущего. Ужас бесконечности всего, кроме тебя. Твоя собственная конечность. Просто прижаться головой к спине другого конечного существа, и ничто из этого больше не важно. Можно забыться во сне.

Кира и теперь быстро засыпала. В этом было что-то безжалостное и абсолютно нежное. Все продолжится. Что бы ни случилось, все продолжит течь дальше. Кира и не заметила, что больше не ждала, не искала вокруг себя того, чем был для нее Ян. Она пропустила тот момент, когда он перестал быть частью ее дня.

Он не был болезненным, этот переход. У него даже не было физического ощущения. Ничего нового не появлялось, утрата — это только утрата. Внутри Киры немело что-то, что раньше болело. Теперь нет, и заботило это только тех, кто смотрел на Киру со стороны. Она замечала их бездонные несущиеся взгляды, и ей было неловко. Жалко их за то, что они чувствуют. Сама она не испытывала ничего такого. Может, когда-то раньше. Больше