Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз

Рафаэля все называли Рафой и общались с ним на «ты», хотя ему в следующем году исполнялось пятьдесят. Он был худой и крепкий. Рукастый. Один из тех людей с такой пепельной кожей, у которых не замечаешь ничего, кроме глаз. Голубые, как морозное небо, но смотреть в них тепло.

Он постоянно что-то чинил, потом приходил чумазый с баклажкой разливного пива и рассказывал, что узнал из документалок на ютубе. В его голове сопоставились два факта: на фургоне резина летняя, а уже зима. Он нашел знакомого, которому Ян отдавал колеса на сезонное хранение, и сам предложил свозить фургон в Питер. Кира отдала ему ключи, и впервые за месяцы фургон двинулся и исчез, а она осталась.

Они с Марианной украшали дом. По стенам протянули разноцветные гирлянды и мишуру. Кира нацепила точно такую же на улице, на металлический забор. Когда они закончили, уже было темно, как ночью. Они воткнули провода в удлинители, и все загорелось красным, зеленым, синим. Собака бегала от лампочки к лампочке и все обнюхивала.

— Красиво, — сказала Марианна. — Как красиво.

Рафа вернулся вечером. Кира отдала ему деньги за бензин и шиномонтаж, и теперь они просто стояли возле фургона, нелепо уставившись на колеса.

— Ты когда-нибудь слышала про то, как Советский Союз прикончил пиратство?

— Нет, — сказала Кира. — Не помню такого.

— Это было в семидесятые. Пираты постоянно нападали на торговые корабли — итальянские, американские, китайские. Все, короче. СССР пытался решить все дипломатическим путем, но из этого ничего не вышло. В итоге наши замаскировали военный корабль под торговый и пустили слух, мол, он перевозит золото и опиум. Пираты, понятно, купились. Сотни лодок поплыли к нашим, а наших там три сотни отборных морских пехотинцев. Наши всех перестреляли и сами ни одного не потеряли. С тех пор на советские судна не нападали.

— Никогда об этом не слышала.

— Я вот когда узнал, меня такая гордость взяла. Никто нам ничего тогда не сказал. Ни американцы, ни англичане. Никто. Вот тогда нас уважали.

— Это правда было?

— Есть даже фильм. Он художественный, но основан на реальных событиях.

— Я не понимаю этого. Этой гордости.

— А чем гордишься ты?

— Не знаю. Правда.

— В этом и проблема как будто. Мы понятия не имеем, чем нам гордиться. Все, что ни делаем, все не так. Вечно мы не такие. Неправильно думаем. Неправильно что-то делаем. Все правильные, а мы нет. А человеку же нужно чем-то гордиться. Не знаю. Мне нужно.

— Гордись тем, что ты нас постоянно выручаешь. Все чинишь. Вот, колеса нашел каким-то чудесным образом и договорился, чтобы их заменили. Сам свозил. Вот этим гордись.

— Да это ж все такое… обычное. Мелкое. Чем тут гордиться.

— Нифига себе мелкое. Я бы вот что делала, если бы ты резину не поменял? Как бы ездила на работу и в больницу?

Рафа махнул рукой.

— Я серьезно. Вот такое я могу уважать. Таким могу гордиться. А пираты… блин, серьезно, пираты?

Тамара предлагала, чтобы Кира переехала к ней хотя бы до родов. Кира не хотела никуда уезжать. На базе ее кормили. Зарплата вместе с пособиями давали ей достаточно денег, чтобы выплачивать кредит, заправлять машину и даже покупать что-то для себя. Вокруг были люди, с которыми ей нравилось проводить время, и природа, за которой ей нравилось наблюдать. Из всего этого теперь состоял ее день. Из таких дней состояли ее недели, а те складывались в месяцы.

Теперь, когда Рафа поставил на фургон зимнюю резину, Кира снова могла съезжать с асфальтированных трасс в лес, к застывающим озерам и скалам. Карта показывала, что Кира находится прямо на границе этой гигантской Ладоги, и Кира помнила, как видела ее тогда, несколько месяцев назад, но теперь ее нигде невозможно было найти. Вокруг были только заливы, шхеры, все эти подступы, но не сама бесконечно большая вода.

Только с вершин гор можно было увидеть вдалеке небольшой кусок, больше как намек, и Кира ездила по разным точкам и поднималась по скользким тропам. Она делала это для здоровья — чтобы набрать шаги и подъем, но внутри себя она надеялась и на это возвышение. Что на вершине что-то откроется ей и она посмотрит на все чьими-то чужими глазами, которые отныне будут принадлежать ей. Глазами какой-нибудь птицы. Кого-то, кто может лететь над всем. Но нигде для Киры не было трансценденции. Забытья. Нет. Сердце глухо билось под грудью. Шаги больно отдавались в легких. Забравшись наверх, Кира испытывала только глубокую усталость, но это же и давало ей нечто близкое к покою.

Вечерами она сидела возле фургона, положив плед на раскладной стул и прикрываясь еще одним сверху. Горел костер. Гасли дни. С другого берега озера поднималась луна.

Уже два месяца, как Кира перестала отправлять резюме в компании, где ей платили бы в несколько раз больше и где работа, по мнению мамы, была более достойной, чем профессия уборщицы. Сколько бы Кира ни пыталась объяснить, Тамара все равно отказывалась или просто не могла ее понять. Кира и сама не до конца себя понимала. Жизнь раньше виделась ей как дорога. Этот вечный прогресс. Поток, который либо пытается тебя смыть, либо несет вперед. Что-то внешнее. Теперь же жизнь была частью Киры. Она чувствовала, как существо внутри нее, это незаметное биение, ее ребенок, — как он тонет в ней, и тогда она ощущала себя бесконечной, потому что все, что он делал, этот плод, — тонул, но никак не мог улечься на дно. Значит, и не было дна. Он будет тонуть, пока его не вытянет наружу. Неужто все на самом деле наоборот? Это земля сверху, а небо внизу? Или он просто воздушный пузырь, который ищет воздух? Кто тогда она? Кто они друг другу?

Тамара переживала за ее будущее. За то, что Кира выпала из прогресса в том виде, каким Тамара его себе представляла. Но самой Кире казалось, что возможно, прогресс не про то, что мы узнаём или создаем что-то новое. Это не карьерная лестница. Не растущие цифры. Возможно, прогресс — когда новое поколение забывает что-то, что ранило предыдущее до самой сути, и наконец может идти дальше и быть чем-то другим. И все. Правда — и все.

В домики то и дело забирались жуки. Гости их обычно давили подошвой или бумажными полотенцами. Кира находила их раздавленные тельца и, даже зная, что в этом нет ее вины, чувствовала себя виноватой. Те были частью хрупкого