Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Апа, ты не представляешь, как ты хороша… Афродита!.. Люди удивляются, с чего яблони зацвели второй раз, им и невдомёк, что в нашей Заречной слободе живёт богиня весны. Право, честное комсомольское… – совсем закружила сестру девушка.

– Дурочка ты, Нурия, – залилась безудержным смехом Гульчира. – И откуда в твою сумасбродную голову приходят подобные сравнения?

Гульчира остановила свой выбор на длинном вечернем платье. Нурия, прижав руки к груди, воскликнула:

– Ой, королева!.. – И, дурачась, добавила жеманным, скрипучим голосом: – Какая страшная несправедливость!.. Голоса у наших оперных актрис чудесные, так сами как ведьмы. О, если бы ты, апа, пела в опере, я бы ходила туда каждый день. Нет, конечно, не для того, чтобы слушать твои арии, они мне и дома достаточно надоели, – ходила бы я, апа, чтобы любоваться твоей стройной фигуркой и твоими красивыми платьями, которых дома не принято носить.

До сознания Гульчиры дошло наконец, что с Нуриёй творится что-то неладное. Что за странная фантазия – все эти подковырки?.. Несколько минут Гульчира приглядывалась к сестре. Нет, определённо в ней произошла какая-то перемена.

– Уж не ревнуешь ли ты, Нурия?..

По лицу Нурии пробежало выражение растерянности, почти что испуга и тут же исчезло под напором брызжущей через край шаловливой жизнерадостности.

– Фи!.. Если есть хоть капелька правды в том, что я ревную к этому рыжему бедуину Азату, пусть я умру, споткнувшись на ровном месте. Вот если бы ты влюбилась в Гену Антонова, того, что недавно приходил к брату Иштугану, может, и приревновала бы. Одни усы чего стоят… А лицо – белое-белое!.. А глаза? Он теперь в механическом цехе работает. Увидит тебя – непременно влюбится… Вызовет Назирова на дуэль. И отправит твоего рыжего бедуина на тот свет, как Печорин Грушницкого.

– Ты в самом деле ревнуешь, Нурия! – воскликнула Гульчира.

– Нет, апа, сейчас для меня какая-нибудь формула дороже тысячи парней. А окончу десятилетку – встанет забота о сопромате. Ой, как вспомню, что Иштуган-абы ночами корпит над этим сопроматом, – куда ж сон бежит. Предпочитаю проглотить скалку и умереть. А когда читаю отцу о вибрации, у меня тоже в мозгах зачинается вибрация. С ума, верно, сойду, когда придётся самой изучать её. Смеёшься? Ничего, настанет день, сумасшедший ветер вибрации коснётся и тебя. Особенно нос не задирай.

Хотя у Гульчиры у самой опыт в сердечных делах был пока очень ограничен, ей нетрудно было почувствовать, что с сестрой творится что-то неладное. Это порхание опалившего крылышки мотылька с цветка на цветок – с темы на тему, внезапные переходы от одной незаконченной мысли к другой, бессвязная речь – всё подтверждало её догадки.

– Постой-ка, Нурия, не началась ли вибрация в твоём сердечке? – И, увидев, как вдруг притихла Нурия, с красноречивой улыбкой достала из шкафа розовый конверт и протянула его сестре. – Нашла у себя в кармане, когда гладила платье. Чего это тебе вздумалось прятать свои письма в моём кармане?

Целый вихрь чувств сменился за одно мгновение на лице бедняжки. Бледная, с широко раскрытыми глазами, она прошептала чуть слышно:

– Ты прочитала?

В отместку за недавние насмешки Гульчира сказала:

– Конечно!

Нурия вся сжалась, втянула голову в плечи, и у неё вырвалось с искренним возмущением:

– Бессовестная!

– Почему? Я ведь начала читать его, думая, что это мне письмо…

Поражённая коварством Гульчиры, Нурия сказала, сдерживая слёзы обиды:

– Я же твоих писем не читаю.

– Так я их не прячу в твои карманы. И если тебе так хочется, читай, пожалуйста. Вон… в шкатулке.

Нурия разрыдалась.

Гульчире стало жаль свою озорную и всё же такую чистую, простодушную сестрёнку.

– Ну вот и обиделась… – дрогнувшим голосом произнесла она и, нежно сжав в руках головку Нурии, заглянула в её полные слёз глаза. – Нурия, что с тобой, глупышка!

– Если не знаешь, куда деваться от счастья, это ещё не значит, что надо насмехаться над другими, – проговорила Нурия сквозь слёзы.

Скажи Гульчира ещё несколько тёплых слов, Нурия бы, вероятно, на том и успокоилась. Мало того, поведала бы, возможно, старшей сестре тайну своего сердца, а ушла бы сестра, посидела-помечтала бы, притихшая, часок-другой, а потом, рассмеявшись над собственным ребячеством, вскочила бы с дивана и села за уроки. Но, переставшая что-либо замечать вокруг, кроме переполнявшего её чувства, Гульчира не поняла всей глубины переживаний младшей сестрёнки. Не разглядела первых слёз зарождающейся любви, нежных побегов того робкого чувства, которое в будущем должно было расцвести в большую, настоящую любовь, не оценила, не осознала всей святости его и чистоты.

– Проболтала с тобой и чуть не опоздала, – ахнула она, взглянув на часы, и убежала.

Нурия открыла балконную дверь и, прислушиваясь к донёсшейся откуда-то вместе с уличным шумом музыке, прислонилась к дверному косяку. Вечерний ветер, словно желая отвлечь девушку от грустных мыслей, играл белой тюлевой занавесью на двери, набрасывая её то на волосы, то на плечи девушки.

Нурия не видела ни того, как Гульчира выпорхнула из парадного на улицу, ни того, как её остановил, справляясь о чём-то, дедушка Айнулла, державший под мышкой шашки. Её взор был далеко, там, где земля сливалась с меркнущим небом. Солнце уже зашло, на город быстро спускалась темнота. Только чуть выше крон деревьев парка стлалась ещё узкая золотая тесёмка. Нурие мерещилось, что это – речка, текущая где-то далеко-далеко, в песчаной пустыне, в жаркой стране.

Нурия не отрывала от неё глаз, пока мрак окончательно не поглотил эту изумительную золотую речку. Тогда она вернулась в комнату. Выключила свет и пристроилась в уголке дивана, положив локти на валик. Музыка всё ещё звучала. Тихо-тихо. Занавески на балконной двери, как бы заигрывая с Нуриёй, вытягивались чуть не до середины комнаты, но, так и не достигнув девушки, обессилев, падали вниз, но с каждым новым порывом ветра опять и опять тянулись к Нурие.

Иногда люди, видя, как бьётся крылышками о железную решётку пичужка, жалеют: «Сказать что-то хочет, а дара слова бедненькой не дано». Сердце Нурии было сейчас подобно такой пташке, – стремилось выразить то, что томило его, но не знало ещё нужных слов.

Гульчира, наверное, уже дошла до театра. Перед театром, как всегда, суета. Кто-то кого-то ждёт, нетерпеливо посматривая на часы, кто-то летит стремглав, как Гульчира, торопится к толпе поджидающих. Одна Нурия никуда не торопится. И завтра не будет торопиться, и послезавтра, и всегда. Ей некуда идти, никто её не поджидает.

На уголке стола лежал розовый конверт. Ещё вчера, ещё несколько часов