Раз, два, три — замри - Ольга Аристова

постепенно. Сначала стали реже общаться из-за часовых поясов. Потом поругались одним ужасным февралем. А потом Катя эмигрировала в Ереван, и общие темы совсем растворились в кипении совершенно новой жизни. Жизни, которую Катя для себя никак не ожидала.

Теперь Катя пишет сметы в бесконечных экселях для того, чтобы помощь всегда поступала туда, где ее больше ждут. И варит кофе в маленьком эмигрантском кафе.

Она надеется, что в чужой стране, такой непохожей на ее родные морские берега, прошлое наконец-то отступит, освободит место для новых людей и чувств.

Но в весеннем Ереване Кате все еще снятся полынные моря. Катя пряталась в них, когда они играли с мальчиками в казаков-разбойников. Девочки против казаков, такая у них была игра. В конце мальчики их всегда догоняли и вели к углу дома — быть рабынями. Однажды Лешик нашел Катю посреди полынного моря и набросился. Не как разбойник, а как Костя.

Катя хочет злиться на Костю, но не может. Она теперь много думает о том, каково им с Юлей жилось одним. Дети не должны целыми днями ждать, пока мама вернется домой. И наблюдать за бесконечной очередью мужчин возле юбки их мамы. Вот к чему это приводит.

Катя помнит, что Костя ел яблоко целиком, вместе с хвостиком и косточками. Это выглядело ужасно невкусно. Сейчас Катя понимает, это просто потому, что у них в семье не было денег. Совсем. Колбасный суп, который варила Юля, был из кусочка колбасы и одного яйца. Мужчины, у которых Юля обшаривала карманы в поисках забытых пятихаток на вылазки в кафе, никогда не давали денег на быт и пропитание.

Они покупали их маме цветы и вино, а потом исчезали.

Юля с Костей тоже исчезли, став пещерным эхом где-то в глубинах Катиной груди. Вместе с ним внутри Кати поселилось одиночество, и оно всегда рядом, никогда не уходит: ни когда Катя целуется, ни когда Катя хорошо справляется с работой и ее хвалят всей командой, ни когда Катя танцует на винном фестивале, пьяная от праздничной эйфории. Одиночество как протекающий кран — капает гулко и беспощадно.

Вспоминает Юлю — как она отчаянно нуждалась в тепле и заботе, но стыдилась попросить и превращала невысказанные желания в игру. Например, садилась к Кате на колени и говорила: теперь играем в кто быстрее чмокнет в лоб. И все вокруг тут же напитывалось любовью: и жуткие железные двери подъездов, код от которых можно было угадать с трех попыток, и обломки качелей, потерпевших кораблекрушение, и старая круглая клумба, на месте которой однажды был фонтан. Даша кричала: а я?! — и тулилась в их с Юлей тесном пространстве. Когда они с девочками жались друг к другу, мир становился менее стремным.

Вспоминает Юлю, которая пи́сала с открытой дверью, чтобы видеть: девочки здесь, никуда не ушли. Будто их связь — это паутинка, которую можно разрубить, хлопнув дверью.

Вспоминает, как они с девочками отчаянно съедали по полпачки орбита, чтобы родители не учуяли перегар. А если не было жвачки, ели зубную пасту. Как поливали друг друга дезиками, чтобы пахнуть цитрусом, дыней, яблоком, а не парламентом. И родители не замечали, не задавали вопросов, спрашивали: ты хорошо погуляла? Для них смерть Кости была неожиданностью, молнией, которая ударила с ясного неба. Но Катя знала, как долго это в них нарастало, знала, что игра должна была рано или поздно вылиться во что-то ужасное.

Вспоминает истории эти Костины. Он с одной Катей ими и делился: как его гопали на районе, как к старшаку толпой отвели. Еще храбрился при Кате, мол, не стал идти в отмах, не зарядил ответочку. Фразы, мол, подбирал стратегически. Ничего у Кости не было, кроме мотика. И у Кати ничего не было.

Теперь у Кати новая суперсила — она чувствует чужое одиночество, оно липнет к ее коже и покрывает холодным потом. Хочется обнять и ободрить, чтобы самой согреться, вынырнуть из студеного и неживого. И Катя обнимает, приговаривая «цавт танэм»[24]. И кому-то другому становится легче.

В седьмом классе Димасик разрисовал себе плечи фломастером и сказал, что школа — это зона, а он «условно освободился». Начал продавать другим пацанам крестики по пятнадцать рублей — «тюремные, но стирающиеся». В итоге полкласса перестали ходить в школу по причине УДО. Мама сказала, что сдаст Димасика в настоящую колонию, так что бизнес с крестиками пришлось прикрыть.

Даша

На выезде из города есть маленькая, в полтора пролета, литая лестница посреди пустыря. На самом верху табличка ad astrum. Весь ее потрепанный вид, потускневшие буквы, ржавчина там и тут намекают, что до звезд здесь как до луны. Но Даша все равно каждый раз останавливает рядом машину и поднимается на верхнюю ступеньку, стоит, ждет чего-то, а потом спускается. Серж звонит всегда ближе к вечеру и просит купить пельмени.

У Даши сложилось все как она хотела: замуж вышла за Сержа, которого старые кореша по привычке зовут Серым. Но Серж звучит одновременно более весомо и по-домашнему; он покруглел, пообтесал все острые края, намаял где-то бабла и купил шиномонтажку. Где взял деньги, Даша не спрашивает, гладит Сержа по наметившейся седине, гладит его рубашки и брюки. Еще у Даши новая квартира недалеко от торгового центра, два пацаненка, прыгучих, как резиновые шарики. Дома всегда есть масло и колбаса, иногда красная икра и гребешок — Сержу с Камчатки друг шлет за какие-то общие мутки. Телик самый новый, огромный диван, в спальне не кровать, а аэродром. И из окна вид не на тревожный порт, а на тихое озеро Соленое, вокруг которого скользят черными точками бегуны и гуляют мамочки с колясками.

Но Даше не спится. Посреди ночи ее то морозит, то бросает в жар. Даша включает кондей. Выключает. Серж сквозь сон рычит: задолбала, дай поспать. Ему рано вставать. Днем дела, после которых от мужа несет тяжелым и машинным, вечером в бар с мужиками. Нормальный муж. На боку бирка с гостом.

Утром Даша готовит завтрак для всей семьи: гренки на белом батоне и банановые оладьи с нутеллой. Сама не завтракает. А то Серж уже подшучивает, что Даша вместо гренок напекла себе бока. Может даже обозвать коровой. Пацанята кричат: что говорит мама? му-у-у-у.

Даша старается держать голову над водой, грести изо всех сил, как когда-то давно ее научила Катя. Но все чаше она проваливается с головой в мутную толщу апатии, делает все неправильно, «сама нарывается».

С