Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Вы хотите удовлетворить свою потребность? — неистовствовала Елизавета. — Удовлетворяйте! Удовлетворяйте!.. Я иного от вас и не ждала!.. Только скорее! И пусть нам будет стыдно!

Павел Кордин веселился на разъяренной от похоти Елизавете. Тяжелый шевиот, толстая гимнастерка, не снятые сапоги не позволяли ему проверить на ощупь свое воображение. Не снятая кепка торчала козырьком перед носом, карманы, набитые карандашами, должно быть, причиняли неудобство и ей. Но веселье, подбадриваемое рычанием, оказалось неуемным.

— В следующий раз, — пыхтел Кордин, — я вас все-таки раздену… Раздену…

— Никогда! — гортанно вскрикнула Елизавета, вздрогнула и обмякла, как подстреленная.

Павел Кордин все еще возился. Она ждала неподвижно, молча, безучастно повернув кепку к стене…

39

Юлия Семеновна родила первого декабря двадцать девятого года девочку.

Родила она на Арбате, в клинике профессора Грауэрмана.

Карл Краузе назвал дочь Лаурой. Потому что Лаура была любимая дочь Карла Маркса.

Девочка родилась здоровой, весила почти семь фунтов.

Но молока у Юлии Семеновны не хватало. Почему так получилось, врачи сказать не могли. Девочку поместили в специальной палате, где прикармливали искусственными смесями. Юлия Семеновна ходила в клинику (благо — недалеко) и чувствовала себя если не свободной, то, по крайней мере, не обремененной заботами.

Девочка кричала, и крик ее стал постепенно привычным.

Карл Краузе умудрялся работать, привязав к ноге веревку, чтобы качать люльку. Когда девочка утихала, Карл Краузе стирал пеленки.

Что происходило в деревне?

Коминтерновцы старались объяснить доходившие до них слухи неизведанностью пути, по которому большевики повели аграрную отсталую страну к коммунизму.

Калинин писал в «Правде»: нас сочли бы бесчеловечными, если бы мы не понимали, сколько бед приносит раскулачивание раскулачиваемым. Но это необходимо для будущего, для того, чтобы в будущем не было жертв.

Да, да, большевики вынуждены думать о будущем. Конечно, русские горят энтузиазмом, они торопятся. Вот статья Сталина «Головокружение от успехов». Конечно, у неопытных энтузиастов может закружиться голова от успешной коллективизации. Сталин сдерживает их. Он, пожалуй, сейчас наиболее осторожный политик среди всех кремлевских вождей.

Нет, нет, энтузиазм непременно войдет в управляемые берега.

А Лаура кричала, кричала до хрипа, уставая от крика, и было ужасно от слабеющих всхлипываний, как будто вся жизнь девочки выходила криком.

Десятого марта в «Правде» — Максим Горький: враг существо низшего типа, дегенерат. Ненависть к нему нужно воспитывать, как ненависть к ублюдку.

Карл Краузе прижимал к себе девочку. На руках Лаура утихала. Она всхлипывала, устав кричать.

«Зачем это Горькому?» — думал Карл Краузе.

— Юленька… Ее надо кормить…

Юлия Семеновна плакала. Ребенка прикармливали из бутылочки, которую Карл Краузе каждый день в шесть часов утра приносил от Грауэрмана. И всякий раз, когда Лаура утихала, посасывая из бутылочки, Юлия Семеновна ощущала радость избавления. Карл Краузе тоже веселел: ребенок успокаивался, и это было счастьем.

— Юля… Юленька… Она успокаивается… Вот увидишь— все будет хорошо… Вот увидишь…

И укладывал заснувшую девочку в люльку:

— Юля, я иду стирать! Отдохни…

Послышался дверной звонок.

Юлия Семеновна открыла дверь.

На пороге стоял Лапидус.

— Исаак Израйлевич! — растерялась Юлия Семеновна. — Входите! Карл! Это Исаак Израйлевич Лапидус! Наш старый друг.

Краузе вышел в туфлях на босу ногу и в старой куртке с бранденбурами.

— Здравствуйте, — сказал Лапидус печально, — я не один…

Лапидус понял, кто такой Краузе. В комнате пахло ребенком. Лапидус ощутил тоску, он не знал о переменах в жизни Юлии Семеновны.

Краузе выглянул на площадку.

Возле двери, присев на маленький деревянный сундучок, обитый крест-накрест тонкими полосками жести, сидела маленькая девочка, закутанная в старый платок, как старушка. Сидела она, стараясь держаться прямо и положив маленькие темные ладошки на колени. Лицо девочки было тоже темным, как руки, даже синеватым, с темными пятнами вокруг больших глаз. Это лицо ничего не выражало — ни испуга, ни интереса, ни даже безразличия.

Карл Краузе испугался, он никогда не видел таких детских лиц.

Юля! — шепотом позвал он.

Девочка не пошевельнулась. Она дышала мелко, поверхностно, как будто отбивалась от дыхания, которое ей мешало.

Юлия Семеновна выглянула на площадку,

— Боже мой! Кто это?

И присела на корточки перед девочкой.

— Это — Настя, — сказал Лапидус.

— Настя? Какая Настя?

Девочка, еле шевеля губами, сказала тихо, почти шепотом, но в голосе ее все же слышался далекий детский отзвук:

— Горпиненкова Настя, титочко…

— Это внучка Горпиненки, — сказал Лапидус.

Юлия Семеновна подняла девочку, которая оказалась легкой как пух:

— Исаак Израйлевич! Боже мой, что с ней?

Лапидус пожал плечом, как пожимал всегда, когда не знал, что сказать.

— Коллективизация, — сказал он.

— Да-да, — засуетилась Юлия Семеновна, — да-да, мы слышали… Карл! Ванну! Это их коснулось? Боже мой!

Она внесла Настю в квартиру:

— Исаак Израйлевич! Карл! Займись Исааком Израйлевичем! Приготовь чай! Они же хотят есть! Карл! Делай что-нибудь.

— Прежде всего, — улыбнулся Краузе, — раздевайтесь, входите…

— Да-да, — сказала Юлия Семеновна, ставя девочку на паркет. — Настенька! Как ты выросла! Сколько тебе лет?

Настя была действительно длинненькой. Она сказала:

— Девьять, титочко…

Юлия Семеновна не слушала:

— Исаак Израйлевич! Где же Катя? Входите, рассказывайте…

Лапидус вышел на площадку, внес Настин сундучок и закрыл дверь.

— Я ненадолго, Юлия Семеновна…

Из ванной неслось шипение воды, Краузе вышел, подошел к Насте и стал развязывать ее платок.

— Ты меня узнаешь, Настенька? — запоздало спросила Юлия Семеновна и побежала на кухню.

Настя молчала.

— Я ненадолго, — повторил Лапидус Карлу Краузе.

Краузе снимал с девочки платок:

— Что это, товарищ Лапидус?

— Вы же видите… Ликвидация кулачества… Я знаю? Я прошу вас помочь ребенку… Она не может жить с нами… У меня — туберкулез… Извините… Может быть, это некстати… Но они все погибли…

Юлия Семеновна выбежала из кухни:

— Карл! Какой ты неловкий! Пойдем, Настенька! Сейчас мы выкупаемся, поедим, да? И ляжем спать, да? Пойдем, золотко.

И увела Настю из передней.

Краузе помрачнел.

Он печально смотрел на Лапидуса, который медленно раздевался, снимал калоши, вешал на крюк пальто, приглаживал реденькие волосы.

— Пойдемте, — сказал Краузе, подталкивая его в свой кабинет, — рассказывайте.

Лапидус вошел, не осматриваясь, сел на дубовый стул с подлокотниками:

— Нечего рассказывать…

— Но до вас дошла статья «Головокружение от успехов»?

Липидус молчал.

Исаак Израйлевич! — подбодрил Краузе.

— Статья? — пожал плечом Лапидус. — Какая статья?

— Товарища Сталина,

— Товарища Сталина?.. Ах да, товарища Сталина…

Он встал, прошелся по маленькому кабинету, на этот раз осматривая полки с книгами и даже трогая медные папки на письменном столе. Он подошел к окну, бессмысленно посмотрел на заваленную всяким хламом крышу церквенки, не понимая — что перед ним, обернулся к письменному столу, на котором стояла в медной