Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

в рясе — тут надпись не требовалась: непомерный крест, отягчавший шею, говорил о том, что это нон, священник, и — толстенный бородач в широченной жилетке, на которой все же было написано «Кулак». Они обнимались, и всех это веселило, и все вокруг кричали нм что-то веселое, и сквозь веселье уже пробивалась новая песня:

Долой, долой буржуев!

Долой, долой попов!

Мы на небо залезем,

Разгоним всех богов!

На другом грузовике высилась огромная тюремная решетка, из которой трепетал красный платок. Над решеткой горел лозунг — «Все в МОПР! Поможем узникам капитала!».

Прыгали клоуны в дурацких колпаках, а на колпаках написано: «Лодырь», «Летун», «Пьяница». Веселые люди размахивали над ними полотнищем «Позор срывающим пятилетку!».

— А где танки? — спросил Иван.

Карл Краузе обнял его и Настю, рассмеялся:

— Сейчас будут танки!

Они шли, пробираясь сквозь толпу, и Насте казалось, что им дают дорогу, как бы догадываясь, что у Карла Яковлевича имеется особенный мандат, позволяющий им не смешиваться с толпой.

На Манежной цокали нетерпеливыми копытами кони, впряженные в тачанки с настоящими пулеметами. Кони были впряжены в небольшие зеленые фуры, за которыми задом наперед стояли настоящие зеленые пушки. Пушки показались Ивану маленькими, меньшими, чем он ожидал.

Кони, пушки и красноармейцы, тачанки были сейчас для Ивана главнее всего.

У Александровского сада Карл Краузе показал красноармейцу мандат, пропуск и сказал, как объявил:

— Это мои дети.

Красноармеец отдал ему честь.

— А где танки? — не выдержал Иван.

Красноармеец отдал ему честь.

— Так что, товарищ юный пионер, танки находятся в месте дислокации!

— А где место дислокации?

— Много будешь знать — борода вырастет!

— Танки пройдут последними, — сказал Карл Краузе, — их отсюда не видно… Мы их увидим с трибуны…

Они шли к Красной площади. Всем было — нельзя. Им было — можно. Ощущение своей исключительности, своей значимости перед всеми остальными, чувство приобщения к невиданному торжеству притишило Настю, замедлило ее шаги, и она уже ощущала себя вне всеобщего веселья, а выше его, главнее его, потому что веселье предназначалось для того, чтобы она разглядывала его с места, доступного не всем, а только тем, у кого мандат и кому красноармеец отдал честь…

И это чувство уже не покинет ее…

43

Степные ветра несли на дома ковыльный запах, закручивались, восходили над крышами и струились дальше — к заводу, к трубам, унося доменный дым, отгоняя ого, пс пуская к новым невиданным жилищам.

Шесть домов стояли буквою «п», упираясь в ветер.

На широком квадратном дворе торчали вдоль стен молодые тополя — приживались, зеленели листьями — штук сто деревьев, и только три засохли, не прижились. А посередке волейбольная площадка, и городошная, и для крокета.

Социалистический городок был делом нешуточным — сто четырнадцать квартир! Двести два семейства враз покинули Нахаловку. Из хибарок, из курятников, прямо сюда, к водопроводу, к чистоте.

Селили, конечно, густо. По две, а то и по три фамилии на квартиру. Но — в тесноте не в обиде. Можно ли сравнить, как жили и как дальше пойдет? Селили по-честному, разбираясь, обсуждая, кому давать, кому погодить.

Сам Баранов (жил в бараке с женою, был бездетен) поставил вопрос ребром: дадите, мол, красному директору квартиру из двух комнат, несмотря на малосемейность— спасибо, не дадите — пошли дальше, не в Баранове суть. Старики шевелили бровями по-умному, решали подумав, не с кондачка. Многовато, конечно, но Баранову нужно все же кабинет иметь и на дому. В одной пускай спит с женою, в другой — думает…

Нашлись, разумеется, которые заупрямились. Кабинет у него и на заводе есть, сходить подумать — недалеко, тем более пускай товарищ Баранов спеца из себя не строит, будучи пролетарской костью. От спецов этих, итээров, не отмахнешься, они — беспартийные, у них буржуйские замашки пока еще не изжиты. А Баранов — свой.

Против таких левацких загибов был выдвинут резон: а вдруг товарищу Баранову ночью звонок из Москвы? К примеру, из вэсээнха? Как быть? Погодите, мол, товарищ Куйбышев, пока я до завода добегу — оттуда мне творить с вами способнее, а то тут у меня жена спит.

Посмеялись, конечно. Постановили: дать товарищу Баранову полную квартиру из двух комнат, как работающему фактически круглосуточно по причине ударного темпа завода. Кто-то хотел было вякнуть насчет барановской жены — как бы она при муже не сделалась барыней в отдельной спальне — но осеклись. Большинство потребовало — кончать бузу.

Хуже было с итээрами. У них с сознательностью пока еще обстояло дело неважно. Пришлось им отдать шестнадцать квартир, одна к одной, фактически весь дом. Так и назвали его — итээровский.

Зато в прочих домах расположился рабочий класс.

В шестом доме две нижние квартиры отвели под детский сад и ясли. Семь комнат — не шутка. Не много ли?

Но тут Баранов загорелся, не то что за свои две комнаты! Тут он до такого крика дошел, что у многих зазнобило робостью затылки. Тут Баранов ругал не только недооценкой момента, но даже троцкизмом. Ругал обидно, но с перспективой. Поскрипели, поворчали, дали детишкам семь комнат, как будущей здоровой смене.

И еще одну квартиру — в третьем доме — отдали рабоче-крестьянской милиции. Тут разговоров не было. Все-таки — власть. Пускай поглядывает за предрассудками— мало ли как бывает в жизни? Кто подерется, кто вином злоупотребит — мало ли как бывает…

И была еще одна задача, поставленная текущим моментом: сарайчики. Беда, конечно, наследие проклятого прошлого, но как без них, если, к примеру, заводить живность? Можно бы, конечно, потерпеть, но при карточках хорошо бы все же иметь перспективы на собственный харч. В Нахаловке держали и птицу, и кабанчиков, у иных и коровенки имелись. А здесь при всем таком новом социалистическом быте — сам живи — не хочу, а курицу выпустить некуда. Тем паче — поросеночка. А о корове даже и разговора пег.

Если с умом, по справедливости — на одной волейбольной площадке можно было бы разместить свободно десять сараев — небольших, разумеется, но — по потребностям семьи. Так же и крокетная площадка тоже легла бы сараев под восемь. Но — двести два семейства! Это надо весь двор застроить! И получается — вокруг новый быт, а посередке старый.

И тогда решили ставить сараи в степи, в балочке. С тем чтобы при наступлении социализма и полной отмене карточек — порушить их и сжечь, вроде не было! А пока, в рассуждении посягательств на личное добро