Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Если ты это сделаешь, я наложу на себя руки.

— Ты с ума сошел! Ни в какой детский дом мы ее не отдадим!

— Зачем же ты так сказала?!

— Не знаю, Карл, не знаю…

40

В конце марта Юлия Семеновна впервые вышла на службу.

У Бирюкова находился Маяковский.

Расставив циркулем огромные ноги, уперев руки в бока под коротким темным пальто и держа в кулаке палку так, что она торчала вбок, Маяковский гневно нависал над мягким, грузным Бирюковым, сидевшим за небольшим письменным столом. Нарочито гремливым испытанным голосом Маяковский доканчивал слова, услышанные Юлией Семеновной еще в коридоре:

— Ваша невозмутимость на руку классовому врагу! Мне плевать на вашу невозмутимость! Пока вы занимаете этот стул, вы обязаны быть с теми, кто строит социализм, а не сюсюкает и психоложествует!

Бирюков сидел неподвижно, опустив большую одутловатую голову, седую и лысую. Он сидел так, будто ничего не было. Но, увидав Юлию Семеновну, Бирюков посмотрел на нее по-доброму, пожевал губами:

— Девочка, стало быть… Известно уже, известно… Ну, стало быть, приступай… Вот товарищ Маяковский пришел с предложением… Чтоб всем рот заткнуть… Кроме него…

— Что вы врете! — загремел Маяковский.

Юлия Семеновна посмотрела на Маяковского бесстрашно:

— Вы не пробовали снимать головной убор, входя в помещение? Кажется, у вас есть стишки, призывающие к этому?

Неожиданно Маяковский рассмеялся и, сняв мохнатую шапку, поклонился Юлии Семеновне шапкой до дола:

— Мерси за напоминание!

— Силь ву пле, — спокойно сказала Юлия Семеновна.

— Садитесь, товарищ, — пошевелил губами Бирюков, — стихи у вас попадаются хорошие… А как дискуссии начинаете — так беда… Стихи ваши мы уважаем, а уж лозунги — увольте…

— Значит, — вдруг заревел Маяковский, — вы сами утверждаете, что стоите на страже халтуры! Так и запишем! Так и скажем где следует! Значит, вы объявляете но всеуслышанье, что лозунги, призывающие делать новую культуру, устарели? И пускай молодой пролетариат глотает старорежимную жвачку под соусом пролетарского искусства? Повторите это все!

— Повторяю, — тихо сказал Бирюков, — садитесь, товарищ.

Неожиданно Маяковский сел.

— Культура, — пожевал губами Бирюков, — все это — стенка на стенку… Деревенская дикость… кулачки… Чья улица возьмет…

— Кулачки? — зарычал Маяковский. — Не кулачки, а кулаки! И не эти (показал кулак), а похуже! Кулаки, стреляющие из обрезов! Стенка на стенку, чья улица возьмет?! Наша возьмет! Революционная улица.

Бирюков поднял голову:

— Чья — ваша? Чья? Вы пришли меня бюрократизмом шпынять? Да вы и есть бюрократ…

Маяковский открыл было рот, но Бирюков хлопнул пухлой ладонью по столику и взвизгнул:

— Молчите, вы! Я ведь тоже могу! Вам волю дай, вы же всех запретите! Вы же жить людям не дадите, которые ваших стихов не читают! Вы меня всю жизнь пугаете! То Лениным пугали, то Троцким, то Бухариным, то Марксом, а теперь Сталиным пришли пугать? Вы пугаете, а я все на месте сижу…

— Ничего, — исподлобья пообещал Маяковский, — при Сталине не засидитесь!

Бирюков пропустил мимо себя угрозу, сказал, будто не слышал:

— У нас на деревне сперва пацаны дрались и все — старшими пугали… Своей силы нет — так на дядину расчет… Вот, я вижу, и вам —: дядя нужен…

— Дядя?! — вскочил Маяковский, — Дядя? Значит, вы называете дядей Центральный Комитет? Политбюро?

Бирюков вздохнул, отходя, и, не поднимая головы, тихо сказал, махнув рукою:

— Идите, товарищ… Всякий раз, будто пьесу играете… Не верю я вам…

Но Маяковский снова навис над ним, отставив вбок палку:

— Если вы еще один раз помашете у меня перед носом лапой, я отломаю ваши пальчики, вложу их в портбукет и пошлю вашей жене!

И — рванулся прочь, хлопнув дверью.

— Беда, — пожевал губами Бирюков, — портбукет… Должно быть, пролетарское слово… Стало быть, девочка у тебя, товарищ Иванова?

Юлия Семеновна села, сдвинув брови:

— Чего он кричал?

Бирюков отвернулся к окну, погладил рукою столик (непонятно как умещался, работая), вздохнул:

— Глупые они, должно быть… Сами себя слушают, а что творится — не видят… Требовал, чтобы я на дискуссию явился… А что тут дискуссировать?.. Каждый норовит к себе партию приспособить. А ведь партии это надоест… Ой, надоест… И — скоро…

— Мне кажется, он нездоров, — сказала Юлия Семеновна.

— Жалко мне его, — вздохнул Бирюков. — В политику, в политику… На выставку его никто не ходит, пришел у власти поддержку требовать… А власти он уже не нужен, ой не нужен… Власть не таких выковыривает и — на свалку… Писали б стишки, пахали б землю… А мы все — дискуссии, дискуссии…

Бирюков махнул рукою, задержался усталым взором на коротких своих пальцах:

— Портбукет…

41

Когда товарищ Лиза пришла с приятельницей своей Ольгой Петровной, Павел Кордин вмиг сообразил, что попался не на шутку. Это были смотрины. Товарищ Лиза дала понять своей приятельнице, что хорошо знает, где у Павла Михайловича стоят чашки, как включается еще никому не ведомая электрическая плитка, где помещаются чай и печенье, купленные в особом распределителе для спецов.

Она возилась на кухне вызывающе и, чтобы никто не сомневался в ее присутствии, пела:

Зачем тебе, сестра моя.

Одежда иностранная?

Ужель у нас в республике

Что надо не найти?

Павел Кордин сидел на деревянном стуле с подлокотниками, как нашкодивший, и поглядывал на Ольгу Петровну, Ольга Петровна улыбалась виновато, стеснительно.

Голос у товарища Лизы был смелый, металлический, она пыталась петь заливисто, широко.

Ольга Петровна сидела напротив Павла Кордина и, не стараясь, случайно попадала взглядом в его глаза. Они молчали.

— Вы, насколько я знаю, недавно на заводе? — спросил Павел Кордин, томясь молчанием и пением Елизаветы.

Голос Ольги Петровны был резковат вначале, но как-то нежно выравнивался вмиг, на следующем слове:

— Недавно. Я приехала из Юзовки.

Павел Кордин обрадовался и голосу, и разговору, и возможности отвлечься от Елизаветиного пения:

— Вы, сколько я знаю, чертежница?

— Да, — Ольга Петровна почему-то покраснела, — меня научил муж…

— А кто ваш муж?

— Инженер Трубицын… Может быть, слышали…

— Позвольте, — осекся Павел Кордин, — это…

Ольга Петровна кивнула, подняла глаза и посмотрела — в зрачки Павла Кордина, как бы выпрашивая, может быть, даже вымаливая снисхождение.

— Я не знал, что вы… — пробормотал Павел Кордин.

— Нет! — тряхнула головой Ольга Петровна. — Я сохранила девичью фамилию… Я — Бутович…

— Как? — удивился Павел Кордин.

Ольга Петровна снова кивнула, сглотнув.

— Я хорошо помню Петра Константиновича.

— Благодарю вас…

— А он… Инженер Трубицын?.. Он ведь…

— Да… Он застрелился. — (Ольга Петровна вдруг покраснела.) — Гражданский брак… Даже не гражданский… Мы были — никто…

В глазах ее появился испуг, мольба, страх, и Павел Кордин вмиг, как от