Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

По мало кто знал, что соцгородок этот — кругом незаконный. Баранов строил его самовольно, на свой риск, тщательно обдумывая по ночам, как оправдаться в своем своеволии. Потому что разбазаривать материалы и рабочую силу черт знает на что в острый момент, когда партия взяла курс на индустриализацию — это было похуже уклона. Это был прямой саботаж, подкрашенный демагогией. А то, что Баранов сам своей директорской персоной поселился в новом доме, — пахло уже не демагогией, а перерожденчеством.

Баранов медлил с переездом, квартира его пустовала. Он ждал.

Секретарь обкома — маленький толстеющий армянин с щеточными седоватыми усиками под висячим носом ждал, должно быть, когда Баранов закончит строительство. У секретаря были свои расчеты. Замешанный в профсоюзной дискуссии и в рабочей оппозиции, в левацких загибах и в ленинградской сваре, он попал в тот печальный разряд малых вождей, которых держали теперь подальше от Центрального Комитета. Эти малые вожди, еще совсем недавно упоминавшиеся в одном ряду с Лениным, сохранили разве что свои яркие имена, но имена эти слиняли, как кумачовые флаги, которые не выдерживают первого дождя, превращаясь в тряпье.

Смерть Ленина унесла с собою силу, славу и непререкаемое влияние этих малых вождей. Они остались без защиты, без опоры, и молодежь, выраставшая вокруг них буйным подлеском, — стремительно, от съезда к съезду, от конференции к конференции, от пленума к пленуму, от разгрома одной оппозиции до разгрома другой, — уже шумела над ними зелеными недосягаемыми кронами, прикрывая их густой тенью, как лес прикрывает сваленный замшелый бурелом.

Маленький, горячий, бесстрашный и хитроумный армянин, еще десять лет назад всыпавший марксистского ума-разума многим нынешним большим партийцам, очутился секретарем обкома.

У секретаря были свои расчеты. Нет, он уже не надеялся возродить себя на сложнейшем участке, на который его поставила партия. Он уже не обосновывал ни Марксом, ни даже Лениным своих действий. Он понимал, что индустриализация в том неслыханном, непредвиденном размахе, который ей стремились придать в Москве, — это новая форма гражданской войны, а на войне не щадят никого — ни бойцов, ни командиров. Он знал, что на войне некогда объяснять, и некому объяснять, и не на что ссылаться, а надо выполнять приказ, если не хочешь трибунала. И еще он знал, что приказы давали люди, не знавшие снисхождения.

Он знал этих людей. Он сам учил их беспощадной решимости, и теперь сам пожинал плоды своего наставничества, потому что не сумел стать таким, каким сделал других.

Секретарь обкома презирал Кобу, как только образованный армянский купец может презирать расторопного грузинского перекупщика. Это презрение обессилило секретаря обкома, как неизлечимая рана. Оно превратилось в гадливый страх. Секретарь обкома знал, что Коба хочет индустриализации, хочет, плохо понимая, что это такое, не вдаваясь в подробности, потому что индустриализация для этого проклятого грузина — только поприще, на котором он сталкивает одних людей с другими, сталкивает в смертельной схватке честолюбий, пламенной слепоты и бешеного недоверия друг к другу.

Секретарь обкома ждал приезда Орджоникидзе, которого считал глуповатым, как только ученый армянин умеет считать глуповатым грузинского кинто. Он знал, что кинто этот опасен, но не настолько, чтобы его бояться, потому что, в отличие от Кобы, Орджоникидзе вдавался в подробности, занимался именно индустриализацией, полагая себя красным спецом.

Барановский соцгородок, выстроенный вопреки четкому указанию — не сметь строить дома, пока не выстроены заводы, — мог произвести на вспыльчивое сердце новоявленного покровителя тяжелой промышленности неожиданное впечатление. А то, что у неуравновешенного иверийца есть сердце, секретарь обкома знал. Баба с ребенком на руках в чистой комнате — то есть пролетарка, вытащенная из тьмы невежества к свету социализма, — могла произвести на него впечатление. Это могло бы возбудить его для очередного хвастовства на очередном пленуме. И нужно помочь простодушно-хвастливому честолюбию. Нужно наказать Баранова, но не за выстроенный соцгородок, а за нарушение указания — не строить соцгородки.

44

Через неделю после переезда — Павла Кордина и еще двух старых инженеров Ивановского и Зобина взяли в ГПУ. Пошел слух, что взяли их по процессу «Промпартии», будто выяснился недобор, поскольку щупальцы «Промпартии» пронизали и Евдокимовский (бывший Коршуновский) завод.

Но вскорости обнаружилось, что взяли их для того, чтобы отдали они государству имеющееся у них золото. Отдадут — выпустят. Слух пошел, что инженер Кордин — скрытый сын шоколадного короля Эйнема и золота у него — прорва.

Держали их в старой казарме, которую Баранов хотел переделать на трудовую школу первой ступени. Но пока казарма была временно взята под острог.

— Ну, так и будем волынить? — спросил уполномоченный.

— Слушайте, — вздохнул Павел Кордин, — ваша лень меня поражает. Ведь так просто — навести справку и убедиться, что я никакого отношения к Эйнему не имею.

— А вы меня не учите, — вполне миролюбиво сказал уполномоченный.

— То есть как это вас не учить, если вы — безграмотны? Вы же безграмотны, товарищ!

Уполномоченный нахмурился:

— Не товарищ, а гражданин…

Павел Кордин, поморщась, коротко махнул рукою:

— Как гражданин вы еще более безграмотны, чем как товарищ…

— Ничего, — мрачно пообещал уполномоченный, — записать вас в «Промпартию» — у нас грамоты хватит…

— А вы что — записываете в «Промпартию»?

— Мы всюду записываем, куда надо, — тихо начал уполномоченный и вдруг не выдержал и стукнул ладонью по столу: — Золота!

— Сколько вам нужно золота? — спокойно спросил Павел Кордин.

— Павел Михайлович, — быстро заговорил уполномоченный, — оплошка бывает со всяким… Мы знаем, что вы — не Эйнем, проверили…

Уполномоченный улыбался добродушно, даже облегченно, ему самому уже надоел этот Эйнем. Он смотрел на Павла Кордина дружелюбно:

— Да ну его!

Павел Кордин тоже улыбнулся:

— С каким Эйнемом вы меня спутали? Не с шоколадным ли королем?

Уполномоченный вздрогнул, добродушие вмиг исчезло с окостеневшего лица. Он впивался серыми глазами в Кордина:

— Вот видите! Знаете!

— Да кто ж его не знает! — не отводил взгляда Кордин.

— Золото! — впиваясь глазами, стукнул уполномоченный по столу.

— Сколько? — Кордин тоже стукнул ладонью.

— Фунт! — теперь уже кулаком ударил в стол уполномоченный.

— Два! — крикнул Павел Кордин.

Уполномоченный вздохнул, глаза его налились злобой:

— Твое счастье… Ты б у меня тут поиздевался… Клизму ведерную!..

— Вы хотите на «ты»? — спокойно сказал Павел Кордин. — Извольте… Ты когда-нибудь видел фунт золота? Сколько весит кольцо, ты знаешь? Из-за тебя остановился цех, за который заплатили полмиллиона! Ты когда-нибудь видел сразу полмиллиона? Эйнем! Ты можешь понять, пролетарий всех стран, что я не люблю золота! Не люблю! У меня его никогда не было! Я