Брошенцы - Аояма Нанаэ

— Удивительно, правда? Проснуться и обнаружить, что работник прачечной превратился в учителя йоги. Но, поверьте, удивляться не стоит. Такое случается, и довольно часто, и именно так все должно быть.

— Что-что?! — Я снова повернулась к Юдзе: — Вы стали инструктором по йоге?

— Да.

— С каких пор?

— Можно сказать, что буквально сейчас. А можно — что уже очень давно.

Пока мы с Киё переглядывались, женщина снова вмешалась. Она терпеливо объясняла нам напевным голосом:

— Здесь каждый существует в своем собственном времени. Сутки из двадцати четырех часов и год из трехсот шестидесяти пяти дней придумали когда-то обитатели далекой страны среди пустынь. С тех пор минуло уже около пяти тысяч лет, и эта система глубоко укоренилась по всей планете. Но изначально время было всего лишь инструментом — таким же, как плуг или мотыга, только невидимым, который позволял лучше засевать поля и собирать более богатые урожаи. Те, кто первыми обратили внимание на движение солнца по небо склону и изменяющуюся в зависимости от этого тень, были выдающимися людьми. Но подумайте: насколько это важно для нас теперь? Какую пользу точное и равное для всех время приносит людям, которые уже не выращивают ни картофель, ни пшеницу, ни бобы? Все люди разные, так почему же мы вынуждены пользоваться одним и тем же временем? Здесь мы предпочитаем ценить и уважать внутренний временной ритм каждого человека.

— Верно, все так и есть. — Юдза скрестил руки и кивнул. — Утро теперь, день или вечер — какая разница? Судя по индивидуальным физиологическим признакам, таким как недавнее опорожнение кишечника, я предполагаю, что снаружи сейчас где-то восемь утра. Но восемь утра или восемь вечера — какая мне, в сущности, разница? Если подумать, всю жизнь я тащил на своем горбу это чужое, навязанное мне время. Но разве я об этом просил? Кто, интересно, без спроса взвалил мне его на спину? — Возмущенно фыркнув, Юдза вдруг сказал: — Ну, что ж… — И, не оглядываясь, решительно направился обратно в стеклянную комнату.

Мы с Киё ошарашено смотрели ему вслед.

Тем временем седая женщина как ни в чем не бывало спросила нас:

— Ну, что скажете? Может, прямо сейчас пройдете собеседование?

— Анн-сан сказала, что собеседование завтра, — неуверенно произнесла Киё.

— Если вы сейчас скажете «наступило завтра», то сейчас и будет завтра, — ответила на это женщина довольно странной фразой, а потом добавила: — Ну-ну, идемте. Не стоит так усложнять. — Она плавно вклинилась между мной и Киё и как-то совершенно естественно взяла нас обеих за руки. Ее ладони были гладкими, пухлыми и мягкими, как будто меня решил подержать за руку обсыпанный крахмалом рисовый пирожок дайфуку.

Открыв дверь в конце коридора, она вывела нас на винтовую лестницу, и мы прошли этажа четыре наверх и оказались перед дверью — точь-в-точь такой же, как была внизу. Женщина открыла дверь и шагнула внутрь.

Стоило последовать за ней, как меня ослепил яркий свет. По-видимому, это был самый верхний этаж. В потолке местами были вставлены ромбовидные стеклянные панели, через которые в помещение щедро лились солнечные лучи, заливая пространство. Здесь царила атмосфера, похожая на ту, что была в просторном фойе в день нашего прибытия: мужчины и женщины, облаченные в халаты или удобные свободные балахоны, сидели кто на диванах, а кто прямо на ковре в расслабленных удобных позах.

С тех пор как мы сюда попали, я уже несколько раз видела нечто подобное, но сейчас, в очередной раз рассматривая эту сцену, заметила одну особенность: здесь все были поодиночке. Никто не собирался в группы, никто ни с кем не разговаривал. Тем не менее по лицам находившихся здесь людей нельзя было сделать вывод, что они страдают от одиночества, тоски или чего-либо еще. Напротив, они выглядели совершенно умиротворенными, будто наслаждались долгожданным угощением, смакуя каждый момент. Возможно, дело было в том, о чем говорила наша седовласая провожатая: каждый здесь жил в своем собственном времени.

На этом этаже, как и на других, стояла уже знакомая нам обтекаемая стойка-кокон, за ней сидела женщина примерно того же возраста, что и та, которая сопровождала нас. Она одарила нас такой же улыбкой странного свойства — мягкой, но как будто вызывающей легкое чувство вины.

— Они в приемную, — произнесла наша провожатая, и женщина за стойкой подняла закрепленную на петлях откидную часть стойки и жестом пригласила нас внутрь.

В глубине располагалась необычайно маленькая дверь, такая низкая, что нужно было пригнуться, чтобы в нее войти.

Наша провожатая положила руку на дверную ручку, повернулась к нам и сказала:

— Пожалуйста, проходите по одной, — и отпустила руку Киё.

Очевидно, мне предстояло войти первой. Я последовала за женщиной внутрь и обнаружила, что, несмотря на крошечные размеры двери, за ней находилось довольно просторное помещение.

В центре длинной прямоугольной комнаты примерно на десять татами стоял стол, рассчитанный на четверых.

— Садитесь, пожалуйста.

Я сделала, как сказали, и присела на стул поближе к двери, слегка опершись на спинку. Женщина налила в чашку что-то похожее на чай из стоящего на тележке чайника и поставила ее передо мной на стол.

— Пожалуйста, подождите немного. Ответственный за собеседование скоро подойдет.

Сказав это, она плавно поклонилась всем корпусом и вышла за дверь. Я огляделась. На противоположной стене, в верхней ее части, я заметила небольшое вентиляционное отверстие. Кроме него на белых стенах комнаты не было ничего примечательного. По ощущениям это место напоминало скорее кабинет врача или лабораторию, чем приемную.

Я сжала в ладонях теплую чашку, чтобы немного согреться, как вдруг раздался негромкий щелчок и дверь открылась. Увидев вошедшего, я невольно вскочила со стула.

— Ватая-сан!

Передо мной стаяла Ватая. Она была одета в атласную блузку кремового цвета с бантом у ворота и длинную юбку того же оттенка.

— Ватая-сан, откуда вы здесь?

Когда я ставила чашку обратно на стол, из нее выплеснулось немного чая, и капли намочили мне пальцы.

Ватая мягко улыбнулась, достала из кармана юбки белый платок и протянула мне:

— Тсс, говорите потише. Вот, вытрите руки.

Я взяла платок, вытерла пальцы и снова внимательно посмотрела на стоящую передо мной женщину. Она выглядела точь-в-точь как Ватая, но в то же время немного по-другому. Ее тяжелые веки, обычно густо покрытые тенями фиолетового, голубого или серебристого оттенков, сейчас были без макияжа. Кроме того, на ее губах, всегда ровно очерченных, как будто это наклейка в виде накрашенных в яркий цвет азалии губ, не было