Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

Рольф с детства умел метко бросать камни, но все они были скрыты под снежной толщей. Однако неподалеку из-под скалы бил незамерзающий ключ, и снег вокруг него весь пропитался водой. Рольф слепил увесистый снежок и изо всей мочи запустил им в пуму. По воле случая крепкий шар угодил ей прямо в нос, так что она от удивления спрыгнула вниз.

Скукум сразу же подскочил к ней, но небрежная оплеуха заставила его запеть другую песню, а пума тем временем большими скачками исчезала из виду. Неустрашимый Скукум ринулся за ней, визжа и лая как безумный.

Пуме он так надоел, что она вспрыгнула на невысокое дерево – вовсе не от страха, а от желания избавиться от назойливого пса, но Скукум тотчас проложил вокруг дерева утоптанную собачью тропу.

Теперь охотники соблюдали большую осторожность: двигались бесшумно и прятались за стволами. Пума была всецело поглощена наглым поведением неведомого зверька и не заметила, как Куонеб подошел совсем близко, положил ствол ружья на сук, прицелился и выстрелил. Когда дым рассеялся, они увидели, что пума лежит на спине, судорожно дергая лапами. Скукум храбро вцепился ей в хвост. «Моя пума! – казалось, восклицал он. – Где уж вам было без меня справиться!»

Пума в оленьем загоне – тот же волк в овчарне. До конца зимы она, возможно, перебила бы всех оленей на этом болоте, хотя съесть не смогла бы и десятой их части. Таким образом, эта охота оказалась удачной не только для Куонеба, но и для оленей. Выделанная великолепная шкура пумы заняла весьма почетное место на складе Рольфа и Куонеба.

Глава 43

День отдыха в лесу

Рольф старался соблюдать воскресенье, как учила его мать, и Куонеб не возражал. Любопытно, что краснокожие были куда более терпимы к верованиям белых, чем белые – к их.

Песни, которыми Куонеб приветствовал солнце и заклинал духов, усы животных и щепотки табака, которые он сжигал, Рольфу представлялись безобидными суевериями. Называйся они молитвами и ладаном, мальчик относился бы к ним с большим почтением.

Сам же он не любил, чтобы Куонеб по воскресеньям (дням Господним!) охотился или работал топором, и индеец считался с тем, в чем видел одни пустые выдумки. Но раз уж Рольф воображает, будто работа в этот день – «вредное колдовство», пусть будет по его. Так воскресенье стало днем отдыха в лесу, но Куонеб превратил его в день воспоминаний и песен.

Как-то вечером в воскресенье друзья сидели в хижине у пылающего очага, а снаружи буран сотрясал дверь и оконную раму. Белоногий хомячок, чье семейство обосновалось в хижине, проверял, как близко можно подбежать к носу Скукума и не попасть ему на зуб. Рольф наблюдал за его игрой. Куонеб лежал на груде оленьих шкур с трубкой во рту, упираясь головой в раму кровати, а руки заложив под затылок.

В хижине царило дружеское спокойствие. Внезапно Рольф спросил:

– Куонеб, а ты был женат?

– Ак! – коротко ответил индеец.

– И где вы жили?

– В Мьяносе.

Рольф не посмел больше ни о чем расспрашивать. Он понимал, что тема весьма деликатная и что иногда бывает достаточно одного неосторожного слова, чтобы навсегда отдалить от себя друга. Мальчик лежал молча и прикидывал про себя, как все-таки вызвать Куонеба на откровенность.

Скукум все еще мирно посапывал. Теперь и Куонеб не спускал глаз с хомячка, а тот сновал уже возле березовой жерди, прислоненной к стене, где на колышке висел тамтам. Вот если бы Куонеб взял его и открыл свое сердце… Но попросить об этом Рольф не смел, опасаясь все испортить. А хомячок тем временем притаился позади жерди.

Вдруг Рольф сообразил, что жердь, упади она, неминуемо заденет бельевую веревку, привязанную к колышку с тамтамом. Он сделал вид, будто хочет схватить хомячка, и толкнул жердь, она сильно ударила по веревке, и песенный барабан упал на пол, глухо загудев. Рольф поднял его, услышал у себя за спиной хмыканье, обернулся и увидел, что Куонеб протягивает руку за тамтамом. Если бы Рольф сам услужливо снял барабан со стены, ему пришлось бы повесить его обратно, но теперь индеец постучал по туго натянутой коже, прогрел ее у огня и запел песню вабанаки[28], очень тихо и нежно.

Рольф сидел совсем рядом, и впервые музыка краснокожих открылась ему с совсем новой стороны – ведь до сих пор Куонеб пел либо в отдалении, либо ограничивался короткими заклинаниями. А теперь лицо его просветлело, и, подыгрывая себе на барабане, он выводил удивительно красивую мелодию «Войны Калускапа с колдунами», сопровождавшуюся горловыми трелями, и дух его народа засиял в глазах певца. Потом он запел песню влюбленных «Каноэ из коры»:

Загорелись звезды, выпала роса.

К милой я плыву в каноэ из коры.

А потом колыбельную «Злой медведь тебя не схватит».

Умолкнув, Куонеб уставился в огонь. После долгого молчания Рольф нерешительно сказал:

– Моей матери понравились бы твои песни.

Расслышал ли Куонеб его слова или нет, он, во всяком случае, почувствовал дружескую симпатию, которая их продиктовала, и ответил на вопрос, заданный час назад:

– Звали ее Гамовини, потому что она пела, как ночная пташка над Асамуком. Я привел ее из жилища ее отца в Сагатуке. Мы жили в Мьяносе. Она делала красивые мокасины и корзинки, а я ловил рыбу и добывал пушнину. И мы ни в чем не нуждались. А потом у нас родился сын. У него были большие круглые глаза, и мы назвали его Вивис – «наш совенок». Мы были очень счастливы. Когда Гамовини пела маленькому, мир словно заливали солнечные лучи. Однажды, когда Вивис уже научился ходить, она оставила его со мной, а сама пошла в Стэмфорд продавать корзины. В порту стоял большой корабль. Человек с него сказал ей, что матросы купят все ее корзины. Она ничего не опасалась. А на корабле ее схватили, сказали, что она беглая рабыня, и заперли, пока корабль не отплыл. Я ждал, а она все не возвращалась, и я посадил Вивиса себе на плечи и быстро пошел в Стэмфорд. Кое-что мне удалось узнать, но все говорили, что не знают, как называется этот корабль, откуда он приплыл и куда поплыл дальше. Им было все равно. Мое сердце сжигал гнев. Я хотел сразиться с ними. Я убил бы людей на