Эвелина, или История вступления юной леди в свет - Фанни Берни

И тут, разумеется, я осознаю трудности, которые я почти отчаялся преодолеть так, как мне бы того хотелось. Я испытываю глубочайшее уважение к мнению вашей светлости и мне очень больно вам возражать. И все же я хорошо знаю, как вы добры, и смею надеяться, что смогу привести доводы, способные убедить вас в том, что это юное создание скорее обретет счастье, живя в уединении, нежели вращаясь в вихре разгульной светской жизни. Но стоит ли мне утомлять вашу светлость бесплодными увещеваниями? Увы! Какие мои аргументы, какие резоны способны повлиять на такую женщину, как мадам Дюваль? Необузданность ее нрава так пугает меня, что я боюсь и пытаться: она слишком невежественна, чтобы прислушаться к наставлениям, слишком упряма, чтобы внять мольбам, и слишком глупа, чтобы согласиться с доводами рассудка.

Поэтому я не стану вступать в спор, от которого не жду ничего, кроме склок и оскорблений. Пытаться просветить ум настолько испорченный предубеждениями, настолько рабски приверженный неистовым и грубым страстям, –  все равно что обсуждать звук с глухим и цвет со слепым. Так как мадам Дюваль не привыкла подчиняться, увещевания лишь ожесточат ее, а возражения разъярят. Поэтому я вынужден уступить, пусть и неохотно, и теперь постараюсь приложить все усилия, чтобы дело закончилось для моей девочки наиболее счастливым образом и как можно меньше ранило ее чувствительную душу.

Поэтому я решительно против судебного процесса.

Сможете ли вы, моя дорогая сударыня, простить старику его откровенность, если я признаюсь: я крайне удивлен, что вы могли хотя бы на мгновение прислушаться к плану затеять процесс столь публичный, столь вульгарный, столь несовместимый с женской деликатностью? Я уверен, ваша светлость недостаточно все обдумали. Было время, когда я в самом деле предлагал, нет, даже сам пытался оправдать леди Белмонт и доказать миру, что пострадала она из-за чужой несправедливости, а отнюдь не по собственной вине. Но тогда во всякой помощи и поддержке мне было отказано. Как больно ранит меня запоздалое негодование мадам Дюваль, когда я вспоминаю о страданиях ее дочери! Мадам Дюваль была глуха к голосу Природы, хотя охотно прислушивается к голосу Честолюбия.

Я никогда не соглашусь, чтобы моя дорогая застенчивая девочка оказалась в центре всеобщего внимания, будучи вовлечена в скандальную тяжбу. Тяжбу, которая сделает ее жертвой дерзкого любопытства, неуместных догадок и язвительных насмешек. И все ради чего? Чтобы заполучить богатство, в котором она не нуждается, чтобы удовлетворить тщеславие, которого она не испытывает. Дочери –  выступить против отца! Нет, сударыня, как бы стар и немощен я ни был, я бы скорее сам увез Эвелину на край света, даже зная, что не переживу этого путешествия!

Если бы на подобный шаг решилась ее несчастная мать, то ею двигали бы совсем иные мотивы: все ее земное счастье было разрушено, жизнь стала для нее обузой, ее доброе имя, которое она с детства привыкла ценить превыше всего, было опорочено. Поэтому все, на что она могла надеяться –  это защитить свою честь и подтвердить законное происхождение своего ребенка. Но и этого последнего утешения леди Белмонт была лишена!

Не прибегнуть ли к менее жестким мерам? Раз уж это неизбежно, попытайтесь воззвать к сэру Джону Белмонту, но что до судебного иска –  надеюсь, я никогда больше о нем не услышу.

С мадам Дюваль любая мольба о деликатности будет напрасной; здесь нужны доводы, более доступные для ее понимания. Поэтому я не буду говорить о неприличии ее замысла, но попытаюсь доказать его бесполезность. Покорнейше прошу сообщить ей, что подобный план только перечеркнет ее же собственные стремления, ведь если начнется судебный процесс и даже если он решится в пользу Эвелины, сэр Джон Белмонт по-прежнему будет в своем праве лишить ее внучку наследства –  а если его разозлить, именно так он и поступит.

Лучше всего для мадам Дюваль будет ничего не предпринимать. Из-за их с сэром Джоном многолетней взаимной неприязни вмешательство с ее стороны приведет только к спорам и вражде. И мне бы не хотелось, чтобы Эвелина о себе заявляла, пока ее не призовут. Что до меня, я решительно воздерживаюсь от какого бы то ни было участия в этом деле. Я, конечно, постараюсь в меру своего разумения помогать советами, но у меня нет ни желания, ни сил лично общаться с этим человеком.

Я считаю, что сэр Джон с бо́льшим уважением отнесется к посланию от вашей светлости, нежели от кого бы то ни было еще. Посему я надеюсь, что для начала вы сами возьмете на себя труд написать ему. Когда сэр Джон пожелает увидеться с Эвелиной, я передам с ней посмертное письмо от его многострадальной жены –  если эта встреча все же состоится.

Намерения Брэнгтонов, предложивших этот план, очевидно корыстны. Они надеются, обеспечив Эвелине состояние ее отца, убедить мадам Дюваль отписать им свое собственное. В этом, однако, они наверняка заблуждаются. Ведь мелкие умы стремятся облагодетельствовать тех, кто и без того богат, и поэтому чем меньше внучке нужны ее деньги, тем охотнее мадам Дюваль их ей завещает.

Мне остается добавить лишь одно: я торжественно поклялся леди Белмонт, что ее дитя признают не иначе, как только вместе с матерью, и слова своего я не нарушу. Остаюсь с глубочайшим почтением покорнейшим слугой вашей светлости,

А. Вилларс

Письмо XXIX

Мистер Вилларс –  к Эвелине. Берри-Хилл, 2 мая

Как искренне я сочувствую моей любимой Эвелине, у которой столько причин для тревоги и беспокойства! Задуманный жестокий план внушает мне отвращение, он в равной степени противен моему разуму и чувствам. И все же противостоять ему, кажется, невозможно. Если бы я следовал велению сердца, я бы немедленно призвал тебя к себе и никогда больше с тобой не расстался бы. Однако свет с его обычаями и правилами требует иного. И все же надейся на лучшее и не сомневайся –  никто не посмеет тебя оскорбить. Если тебя должным образом не примут в семью, окружив подобающим уважением, ты покинешь ее навсегда и вернешься под мою защиту, снова обретя душевный покой и, как и прежде, составив счастье всей моей жизни.

А. Вилларс

Письмо XXX

Эвелина –  к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув, 6 мая

Жребий брошен, и я вся трепещу –  что же мне уготовано судьбой? Леди Говард написала в Париж: ее письмо будет переправлено из Лондона с посольской почтой. Ответ должен прийти меньше чем через две