Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

На другой день к вечеру в деревне объявился Драхош. Он объездил половину угодий, пока не нашел на кооперативном огороде агрономшу. На грядках уже краснели помидоры. Секретарь райкома сорвал один и попробовал.

— На следующей неделе можно выплатить за них аванс, — сказал он.

— За горох мы уже заплатили, — скромно заметила Мока.

Она села в машину рядом с Драхошем, и они объехали вторую половину угодий. На урасталском поле к ним подсел Дани, проверявший работу полеводческой бригады. Уже стемнело, когда они добрались до конторы. Это был обычный будничный вечер. Приходили звеньевые, отдавали бухгалтеру «четные» книжки, куда записали трудодни за прошедший день, и брали на завтра «нечетные». Приходили бригадиры, отчитывались о проделанном за день и обсуждали, что надо делать завтра. Потом они расходились, чтобы успеть сегодня же оповестить звеньевых, на какое поле и для какой работы вести завтра утром людей.

Драхош критиковал, выговаривал и наставлял, но, по сути дела, он был доволен. В этом кооперативе народ по крайней мере трудился. Пропололи все по одному или по два раза, огородные культуры даже три-четыре раза и уже почти закончили сенокос. Через две недели, когда начнется жатва, все силы можно будет бросить на уборку зерновых. Здесь бригадирам не нужно было с пяти до девяти утра объезжать на велосипедах деревню и упрашивать людей выходить на работу.

Оставшись с Дани и Мокой в конторе, Драхош спросил:

— Сердится Дюри Пеллек?

— На кого? На меня? — удивился Дани. — И не думает. Он мой кореш.

— Тогда почему же вы донесли на него?

Дани невольно посмотрел на Моку и проглотил скопившуюся во рту слюну.

— Брезент… Дюри… брезент…

— Не рассказывайте мне этой истории, я ее знаю. Объясните только, почему вы донесли в полицию?

Голос Драхоша прямо звенел от гнева. Чем он сейчас возмущается, Дани не мог понять.

— Надо поддерживать дисциплину, — неуверенно пробормотал он.

— Но разве так? Разве так? Со всякой мелочью бежать в полицию? Тогда, пожалуй, мы переименуем председателя кооператива в начальника полицейского участка. И введем табель, как на заводе. Или прямо начнем с колючей проволоки и солдатских котелков, которыми наши враги лет десять стращают крестьян… Как вы думаете, для чего вас выбрали председателем? Чтобы вы разъезжали на мотоцикле по полям и райцентру, а всю тяжелую работу сваливали на полицию? Покажите ваши руки… Когда в первый раз я пожал вам руку, у вас ладонь была колючая, как рашпиль. А теперь… Вот, пожалуйста. Гладкая, как у артиста. Давно вы не брали в руки мотыгу, вам это ни к чему: у председателя другая работа, ему надо держать в руках народ…

Чем больше горячился Драхош, тем легче становилось на душе у Дани: ведь на Дюри уже не свалятся неприятности… Дани старался скрыть свою радость, но глаза его сияли. Он избегал смотреть на Моку, хотя ему очень хотелось взглянуть ей в лицо, его даже бесило то, что так хотелось… Девушка обычно мерила его таким презрительным взглядом. Какое же сейчас у нее лицо? Чтобы не глядеть на Моку, Дани не сводил глаз с секретаря райкома. Он следил за движениями губ Драхоша, но смысл слов с трудом доходил до его сознания.

— В самом деле, что вы хотите от людей? Еще не прошло четырех месяцев, как они вступили в кооператив…

— Товарищ Драхош, не ругайте Дани, — перебила его Мока. — Это я заставила его донести на своего приятеля.

«Дани!» Никогда раньше не называла она его по имени. Всегда на «вы» и «Мадарас». Сверкающими от радости глазами посмотрел он на девушку. Лицо Моки пылало; как обычно в минуты гнева, она прикусила нижнюю губу, которая сразу налилась кровью.

— Когда-нибудь надо взяться за перевоспитание людей, — сказала Мока. — Наш долг — охранять социалистическую собственность.

— Никто вам не мешает. Занимайтесь этим.

— Заниматься этим! Но без дисциплинарных взысканий…

— А общее собрание? А воздействие коллектива? — негодовал Драхош. — А воспитательная работа? Куда смотрит парторганизация? Что делает старик Мок? Что делаете вы сами, помимо организационной работы? — Потупив глаза, Мока покусывала губы. Драхош постепенно снижал тон: — Создайте, пожалуйста, такую атмосферу, чтобы коллектив сам осуждал воров и лентяев. Я знаю, нелегко этого добиться… Не силой, не с помощью полиции организовывали мы, Мока, кооперативы, а с помощью агитации, воспитательной работы. И в дальнейшем это останется нашим самым главным оружием. — Он улыбнулся Моке. — Не проявляйте нетерпения, девочка. Через два-три года здесь, в деревне, появится социалистическое крестьянство, которое будет заниматься крупным сельским хозяйством. Требуется время. А если вы не запасетесь терпением, то удерете отсюда обратно в госхоз. А нам бы не хотелось расставаться с вами, правда, товарищ Мадарас?

Еще долго беседовали они. Наконец Драхош попрощался. Дани и Мока смотрели вслед его машине, пока огонек ее красного фонаря не скрылся во тьме. Тогда Дани сказал:

— Поехали, я подвезу вас до дома.

Мока кивнула в знак согласия. Дани включил мотор. Девушка села на заднее седло и ухватилась обеими руками за рубашку Дани, вздувшуюся на спине. Прекрасная теплая летняя ночь была напоена разнообразными ароматами: пахло отцветавшей акацией, сухим сеном, наливающимися колосьями пшеницы. Ветер, усиливавшийся от скорой езды, как тепловатая струя речной воды, ударял в их пылающие лица. Дани чувствовал прикосновение горячих рук Моки. Ему очень хотелось заглянуть ей в глаза. Они зеленые, но какой у них сейчас оттенок?

В темноте цветов не различишь, видны лишь контуры предметов.

— Ну что же, до завтра, — сказал Дани у ворот ее дома.

— До завтра, — как-то покорно отозвалась девушка.

— Прощай, Мока.

— Прощай, Дани.

После долгого перерыва они опять перешли на «ты». Словно заключили перемирие.

Постепенно у Дани несколько изменился образ жизни. По-прежнему его будили в четыре часа утра бригадиры и люди, пришедшие по всяким делам; по-прежнему он ложился спать в полночь, а то и после полуночи, но теперь он успевал заехать в полдень домой пообедать, а иногда после обеда спал часок, как в прежнее время. Он засыпал на диване полуодетый, с газетой в руке, и мать потом накрывала его пледом, чтобы он не простудился. Из того, что к Дани каждый день, помимо десяти-двадцати односельчан, приходили домой работники МТС, опытной станции, областного совета и даже министерства, мать сделала вывод, что сын ее большой человек, но, вместо того чтобы гордиться этим, она расстраивалась. Старуха предпочла бы, чтобы ее сын женился на хорошей трудолюбивой девушке, которая работала бы до седьмого пота, так же как сама она работала