Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Лимпар строго смотрел на племянника. Он ждал, когда тот начнет оправдываться: «Не сердитесь, дядя Кальман. Что остается мне делать? Я вынужден так поступить, не могу иначе». Но Дани ничего подобного не сказал.

— Дядя Кальман, есть постановление общего собрания, — официальным тоном заговорил он. Уши у него горели. — Да вы сами там были… Мы забираем у вас вино.

Лимпар опять наполнил стаканы. Бросил на Дани уничтожающий взгляд.

— Мы не о том договаривались с тобой, племянничек.

— Что вы имеете в виду? — с удивлением спросил Дани, который за последние дни ни разу не говорил с дядей.

— Будто не знаешь! — сердито проворчал Лимпар. — Я вывел тебя в люди. И дважды. Сначала, когда заменил тебе отца, и теперь, когда сделал тебя председателем.

Дани вспомнил, как во время собрания в клубе он, затаив дыхание, считал поднятые руки и как его затопила радость, когда он увидел, что никто не выступает против него. И его пронзила та же мысль, что и тогда, только более отчетливая: если бы не Лимпар, его никогда бы не выбрали председателем. Но он отбросил ее, чтобы не пойти по опасному, бесцельному пути.

— Не о том речь, дядя Кальман.

— А о чем? Зачем же я вступал в кооператив? Зачем поставил председателем своего племянника? Разве не для того, чтобы он был таким председателем, какой нужен нам, а не коммунистам?

— Нет.

— А для чего?

— Чтобы… Вот, например, если мы решим сеять кукурузу, а коммунисты захотят сажать кок-сагыз, то я добьюсь, чтобы мы посеяли кукурузу. Если мы…

— Ты просто рехнулся! — с негодованием закричал Лимпар, отодвигаясь от стола.

Дани и сам чувствовал, что пример его не слишком удачен, но ничего лучшего не пришло ему в голову. Да неужели дядя взбесился из-за такой ерунды?

— Между прочим, это решение не коммунистов, а общего собрания, — сказал он.

— А кто устроил собрание? Разве не ваша партийная монашка?

Чтобы сдержать ярость, Дани вцепился обеими руками в край стола. Он молчал.

Лимпар только покачал головой и дрожащей рукой налил еще палинки. Залпом выпил стакан.

— Совсем спятил… Совсем спятил… — пробормотал он. — И из-за этой бабы ты пошел против своих родных! Против дяди, которому обязан всем в жизни. И тем, что сделался председателем.

— Нет, дядя Кальман, — с трудом проговорил Дани. — На мне лежит ответственность. Меня посадят в тюрьму, если я не смогу отчитаться по всем правилам.

Лицо Лимпара просветлело, он подмигнул Дани.

— Ну, наконец-то… С этого и надо было начинать! Пей!.. А мы-то уж думали… С неделю назад толковали о тебе. Люди считают, что председатель должен быть посолидней, постарше. Ведь если влипнет юнец, нам крышка… Но я заступался за тебя: «Не беспокойтесь, Дани, правда, еще молод, но он моя кровная родня…» Ну, держи стакан… Что ты на это скажешь? Можешь захватить домой бутыль водки для матери. Я-то знаю, она любит абрикосовую. Юлишка, налей палинки в самую большую бутыль…

У толстухи вытянулось от досады лицо. Лучше бы ее попросили отрезать кусок кожи со спины. Она даже не пошевельнулась.

Дани, оцепенев, смотрел на дядю.

— Не понимаю… Мне надо отчитаться вином… Я отвечаю…

— Да не бойся, пока я на складе, там не будет недостачи. Я тертый калач. Не со склада надо вам начинать… Нехватки не будет, не волнуйся. До сих пор не было, нет? Ключи у меня. — И он похлопал себя по карману, где зазвенела связка ключей.

Дани ерзал на стуле, словно сел на крапиву. Таким же треугольником располагались они на кухне зимой, только у печки возилась не тетка, а его мать.

— И ключи останутся у меня, — сказал Лимпар.

Дани мучительно подбирал слова, в которые мог бы вложить все свое возмущение. Наконец он нашел их:

— Отдайте ключи от склада!

Лимпар хотел отделаться словами «не дури», но запнулся, посмотрев в холодные как лед глаза племянника.

— Отдайте ключи от склада! — повторил Дани и встал с места.

Лимпар вопросительно посмотрел на него: не шутит ли он. И когда убедился, что Дани и не собирался шутить, на его лице отобразилось такое недоумение, точно с ним объяснялись не на венгерском, а на готтентотском языке. Он заговорил кротко, терпеливо, как положено беседовать с сумасшедшими:

— Дани, ты рехнулся!.. На кой черт тебе сдался сельскохозяйственный кооператив? Ишачить ты мог и на своей земле… Послушай! В тридцатые годы я был членом правления в Хандье[8]. Тогда-то мне и удалось выстроить себе дом… Все так делают. Ты что, слепой?

— Значит, вот вы какой! — с горьким разочарованием воскликнул Дани.

Слова племянника ранили Лимпара в самое сердце. Размахивая руками, он закричал:

— Да, я такой! Я живу не в облаках, как ты. Понимаешь? Можешь идти в полицию!.. Убирайся!

— Ключи, — в третий раз повторил Дани.

Лимпар понял, что сражение проиграно. Он побледнел от злости и разочарования. Выхватив из кармана связку ключей, он бросил их под ноги Дани.

— Только посмей заявиться ко мне еще раз! — прохрипел он.

— Если бы и заставила нужда, я обошел бы стороной ваш дом, — подняв с пола ключи, тихо произнес Дани. — Нищий и без крова не подохнет, дядя Кальман.

Со двора ему было слышно, как Лимпар орал вне себя:

— Батраком я не стану! Не дам Прохазке командовать мной!

В тот день Дани вернулся домой среди ночи, но мать его еще не спала. Она сидела на кухне возле плиты, в которой поддерживала жар, и дремала или молилась.

Она раздула огонь и, пока Дани мылся, подала ему ужин. Он ел без всякого аппетита, после «конфискации сельскохозяйственных продуктов» кусок с трудом лез ему в горло. Наконец он покончил с ужином. Дани обошел сегодня наиболее зажиточных крестьян, и то скорей в назидание другим, а с остальными договорился, что вычтет у них по двадцать-тридцать трудодней за незаконно присвоенную землю. И так это был самый трудный день в его жизни, а теперь еще матери что-то понадобилось от него, иначе она не стала бы его дожидаться.

Вскоре мать начала разговор:

— Зачем ты делаешь это, сынок?

— Мама, лучше молчите, — сдержанно ответил он. — Вы не разбираетесь в таких делах.

— Полдеревни ходит ко мне жаловаться на тебя: «Катика, твой сын такой, твой сын сякой…» Я твержу им, что ничего в таких делах не смыслю, да все попусту.

— Ваш брат — это еще не полдеревни, — нехотя