По грехам нашим - Борис Федорович Споров

class="p1">У Геши был привернут к двери засов, и даже днем он задвигал его, но шаги преследовали… Затем стало казаться, что во время его отсутствия кто-то проникает в квартиру: то книга не на месте, то рукопись перепутана или в другой папке и на другом месте. А потом начали исчезать то книга, то рукопись, и даже однажды деньги, хотя больших денег у Геши никогда не водилось… Стал замечать он и то, что на улице его как будто сопровождают, отслеживают, пасут.

А тут в первом подъезде ночью убили одинокую женщину. И соседи слышали крики, удары, вероятно, головой об стену или об пол, звонили в милицию – убивают! Но милицейский наряд так и не выехал. Прибыли утром, чтобы зарегистрировать факт убийства. Словом, на годы затянулась физическая и психическая перестройка, а точнее – переломка.

Вот и теперь, не успел сходить в магазин за продуктами, как уже пропала папка с рукописью первой части «Евангелие и наша жизнь». Вот здесь, на полке, и лежала! Нет, и хоть ты лбом в стену! И вновь, в который уже раз начался поиск, многодневный поиск…

* * *

В его просторном кабинете не было ничего лишнего: письменный стол с печатной машинкой, жесткое прямое креслице с подлокотниками, стул и диван с резной спинкой старой работы. И все. Стены вокруг заняты самодельными книжными стеллажами, заставленными от пола до потолка книгами и пухлыми папками для бумаги, связанные тесемками или опоясанные резинками; ко всему с одного края окна, сбоку, если сидеть за столом, одна на одной громоздились картонные коробки, заполненные черновыми рукописями и наработками по различным темам.

Одряхлевшая кухня с большим набором старой посуды, шкаф, стол, три стула и небольшой холодильник «Саратов»… В прихожей настенные шкафы для верхнего платья и зеркало со столиком.

В спальной деревянная полуторная кровать с ковром, трехстворчатый шкаф для белья и платья; книжный полированный шкаф под стеклом с духовной и церковной литературой; рядом, на столике, когда-то классный радиоприемник; на стене небольшое старое зеркало в резной раме с полочкой; на полу большой синтетический палас и посреди комнаты круглый довоенный стол, на нем стеклянная ваза без воды и вечные веточки красной рябины, которые Геша менял один раз в году, осенью.

И в кабинете, и на кухне были иконы без лампадок, а в спальной киот с десятком икон и лампадой. Три родительские иконы, две в серебряных ризах, третья в окладе – Спас Нерукотворный. В спальной сохранялся даже уют, хотя Геша этого не замечал. Большую часть времени он проводил в кабинете и на кухне.

* * *

Поиски пропавшего обычно начинались нервно, иногда с непристойными словами в адрес тех, кто все что-то ищет в его квартире. Поначалу думалось, что это молодцы с Петровки, которые отслеживали его еще с былых времен… Или послушники жидов, эти-то факт засекли после неугодных статей – и Геша даже забывал, что одна из «неугодных» не опубликована и дремлет где-то в столе… Были заподозрены и кооперативщики – только зачем им книги и рукописи?! Или изводят, чтобы устроить преждевременную смерть и завладеть квартирой: одинокий, старый человек, дергать его почаще, авось вздрогнет… Как хочешь думай, а исчезают книги, рукописи, и поиски обычно результата не приносят. Дня за два изведется Геша, да и бросит тщету. Это ведь подумать только: разобрать стол и ящики стола, а потом еще папки на стеллажах, да еще чем-то заинтересуешься, начнешь сортировать. И так весь день – от склянки до склянки!

Геша смолоду привык работать на четвертинках писчей бумаги, редко на половинках. И порой целая папка таких четвертинок без маркировки и страниц, исписанных бисерным почерком. Вот и разберись, что кроется здесь! Прочтет одну, две записи, вздохнет, да и завяжет папку и опустит на дно коробки. А коробок-то не одна и не две! Словом, и на этот раз в поисках ничего нового не оказалось бы, когда вдруг из-под вороха четвертушек с пометками на уголке каждой «Ф» – философия, он извлек папку «Черновые статьи». Однако старей Геша опубликовал не слишком, так что папка показалась тяжеловатой. Он развязал тесемки. С приржавевшими скрепками уже пожелтели статьи давнишней давности! Геша прихватил их все – и дыхание остановилось, статьи посыпались на пол. В папке оказалась еще рукопись – «Моя философия». Это та самая работа, которая так же исчезла и которую он не смог найти десять лет назад. Именно эту пропажу он пережил наиболее болезненно: сначала нервное потрясение, затем впал в глубокое уныние. Ему и теперь казалось, что после этой пропажи даже характер его изменился. Слишком уж личная рукопись, написанная после смерти матери – сорок лет тому. Геша уже свыкся, что какой-то мерзавец, чтобы добить, выбрал именно эту рукопись. И это изнутри и зримо переживалось. Чувства были настолько обострены, что он мог бы передать каждый шаг, каждое движение мерзавца…

Геша положил папку на стол, сам сел на край креслица, покрытого серой овчинкой, ладонью левой руки огладил или вытер папку, прикрыл глаза – и трудно было понять, плачет ли он в душе или вот так переживает свои весенние годы.

2

– А это мы – с Океана! Поэт Со́колов! – в бравом восторге предстал перед дежурной в проходной общежития двадцатипятилетний, красивый и статный морской офицер, насквозь уверенный, что он-то и есть будущий классик советской литературы. В руке изящный чемоданчик, а на локте форменный плащ. Свеж и весел, как если бы не абитуриент и не предстояло сдавать вступительные экзамены. Какие экзамены, когда следом наверно уже летит первый сборник стихов.

– Есть такой – Соколов, – с улыбкой ответила вечно милая Вера Никитична. – Визиточку, – и подставила пухлую ладошку.

С покорной улыбкой Соколов вручил офицерское удостоверение. И пока Вера Никитична вписывала в регистрационную книгу данные документа, Геша напряженно щурился и поджимал губы. Наконец он любезно улыбнулся и заговорил с пришептыванием:

– Это, Вера Никитична, только в том случае, если имеется такая возможность: мне за пару недель надо бы сдать рукопись в «Молодую гвардию» – есть нужда в изолированной каюте.

Вера Никитична вскинула взгляд. Геша, не оголяя зубов, улыбался.

– Пока можно, а вот уж понаедут… – И она подала ключ с номерной биркой, сделав пометку в книге.

– О, я ваш должник, – прикладывая ладонь к груди, признался Геша и как факир откуда-то извлек плитку шоколада. – Чайку попьете.

И оба улыбались.

Вот так, с гонором ворвался в общежитие завоеватель Москвы морской офицер с Дальнего Востока Геша Соколов. И уже в первый же вечер