По грехам нашим - Борис Федорович Споров

в его каюте собралась поэтическая элита абитуриентов. Водки и закуски не было – на носу первый экзамен, сочинение. Но окно настежь – накурено, хоть топор вешай, и охрипшими голосами молодые классики нараспев и рыком до рассвета читали свои стихи.

Геша читал мало, он больше прислушивался, присматривался, стараясь понять или угадать предстоящих однокашников. Экзамены его не беспокоили: не может быть такого, чтобы Геша Соколов завалился. Хотя окружение было достойное и задиристое. И он мысленно выверял свой круг, чтобы не оказаться в подручных.

* * *

Все сложилось достойно. Никто ни в общежитии, ни в институте даже не поинтересовался, а как это военного офицера списали в поэты, а если списали, то по какой причине.

Без осложнений начались лекции и семинары. Творческий вуз, все в переростках, так что Гешин возраст без фальши вошел в общую обойму. По воскресным дням пили и бузили, как биндюжники, уже поделившись на кланы. Зато все дни недели редко кто не напрягался. Напрягался и Геша: кроме изящного чемоданчика и офицерской формы, у него ничего не было, и дотаций к стипендии пока тоже не было. Старший брат обзавелся семьей, ушел из дома к жене «вьюшечником», и лямка его оказалась в напряжении. Мать жила одна в добротном родительском доме, получала пенсию и очень часто ложилась болеть. Отца братья не знали: мать говорила, что погиб на финской границе, но, похоже было, что-то другое крылось за «финской границей». Надо учиться, заботиться о матери и о себе, покупать книги, печатную машинку, словом, жить, а на стипендию не провернешься. Отсюда и напряжение.

Мать он переложил пока на брата. Следовательно, надо было позаботиться о себе… С Востока наконец догнала книжица стихов с гонораром – и это было очень ко двору.

Почту приносили на стол рядом с дежурной, и, проходя к лестнице или к лифту, студенты обычно весело отыскивали письма и переводы. На этот раз посреди стола возвышалась бандероль на имя Г.С. Соколова, и любопытные, похихикивая, мало-помалу продырявили упаковку на четверть угла – оказалось, сборник стихов «Тихий океан».

– И молчит Соколик… бирюк.

– Геша-то, Геша – уже с книжкой!

– Вот так флотский…

И с веселой завистью ржали, пытаясь вытянуть хоть один экземпляр. В это время с достойным степенством с улицы в дверях появился Геша. Двумя пальцами, как рюмочку на взлете, он нес перед собой бутылку кефира, искусственно изгибая в улыбке губы: знал уже, что его ждет бандероль.

– Геша, ёшь твою в клёш, книжку издал и молчишь! – ревностно возмутился рослый Толя, стихи которого уже прошли в «Новом мире».

– И с кефиром тащится – поворачивайся за коньяком!

– Он скромный, – заметил молдаванин Дарьян.

– Господа сухопутные, позвольте поставить кефирчик… Комсомольцы есть? Ножишко необходим…

Геша вспорол шпагат на бандероли, извлек из бокового кармана авторучку и размашисто подписал первую книжку для дежурной вахтерши. Затем всем достойным вручил со словами: «Классику от классика»… Когда же за экземпляром потянулся однокурсник Юра Болотин, Геша поднял перед ним указательный палец и безобидно сказал:

– Юра, ты пока не классик, тебе, если останутся после института экземпляры. А пока без подписи с возвратом.

Болотин засмеялся:

– А я-то думал, что Соколов как океан – широкий…

– Мудро и своевременно. За это и тебе без возврата! – и так же размашисто подписал экземпляр Болотину…

О, как давно все это было – без малого полвека тому!

Тогда со всех сторон только и неслось:

– Геша!.. Геша!..

* * *

И пирушки гусарские, и до утра стихи; и публикации по мелочам – и разворачивался к выходу второй сборник стихов – все победоносно, хотя и без особых торжеств. И в рублях приспособился. По крайней мере, никто не думал, что Геша Соколов нередко сидит без копейки. Но радивая мать в Курске в половину дома пустила жильцов – и деньги за постой целиком стала высылать младшему – и это к стипендии и гонорарам было очень даже кстати. Все складно, но никогда Геша не считал счастливыми свои студенческие годы.

Уже на первом курсе он сблизился с Болотиным, оказалось, близким по духу и характеру, хотя внешне Геша подавлял приятеля. И на семинаре обсудили сборник, и Болотин выступил с похвальным словом, легонько лишь зацепив за грубые прозаизмы. Геша при этом вздергивал подбородок, морщился, а в авторском слове поблагодарил всех за разбор и критику, и не без нравоучения напомнил:

– Критика – хорошее дело, но когда стихи попадают в руки издателя и цензора, критика из их чрева выходит иная, особенно если ты не классик. Я это уже пережил, вам – предстоит… Руководитель семинара поэт Лев Ошанин, внутренне усмехнувшись, и глаза прикрыл, подумав: «Вот и поставил школяров в угол…»

Геша менял тему – океан остался на Дальнем Востоке. Москва почему-то не вдохновляла, и он даже намеревался съездить в Курск, побывать в родных деревнях, пройти по лугам, мимо хлебов, чтобы хоть там вдохнуть запахи земли полной грудью. А пока – стихи не шли. И Геша взялся за Есенина и Блока, пытаясь хотя бы чтением всколыхнуть задремавшую Музу.

* * *

Как-то вечером в субботу, когда в холле редкие любители уже сидели за телевизором, а из дальнего конца коридора докатывались обычные в это время нетрезвые речи, в каюту заглянул Болотин.

– Геша, у тебя заварка есть? – В руке у него был чайник с кипятком, под рукой несколько книг. Он так и ожидал ответа на пороге. Геша развернулся на стуле, помедлил и сказал:

– Заварка у меня добрая – плиточный кок-чай! А у тебя к чаю что-нибудь найдется?

– Что-то есть, и даже халва.

– Вот и ладненько. Давай чайник – в чайнике и заварю, по-флотски. А ты винтом на камбуз – и начнем пары поднимать… – Геша широко развел руки – и строгим взглядом проводил Болотина.

«Этот мальчик – не простой мальчик, в нем кто-то прячется… стихи и пишет, и понимает», – подумал Геша, отломил полплитки зеленого чая и опустил в чайник с кипятком. Заткнул дудок, накрыл чайник углом одеяла, а сверху подушку – вот и вся премудрость флотской заварки. Когда чай распарится, чайник подогреть не доводя до кипения. И на всю ночь бодрости.

К чаю оказалась добрая закуска, Геша выставил банку с мелко наколотым сахаром.

– У наших друзей нюх хороший – дверь на ключ, иначе спокойно жить не дадут. – В домашних мягких туфлях, в тренировочных трико и в тельняшке он по-барски широко проплыл по каюте и замкнул дверь. – Нас нету! – И добродушная искусственная улыбка озарила его