По грехам нашим - Борис Федорович Споров

вяло думал Геша, после перерыва уходя с семинара. И брел по Тверскому, вниз к Гоголю. И не думал ни о чем, как будто потерянный и одинокий в этом большом городе, где миллионы людей – и все друг другу чужие… шел и не замечал, что идет с каждым шагом быстрее, а мимо Гоголя он уже едва ли не бежал, не сознавая, собственно, куда и зачем…

Она стояла в дверях, правой рукой держалась за дверную ручку, левая рука мертвенно стекала вниз по туловищу. Лицо ее как будто обветрилось и похудело, и вся она была усталая, чужая. Ни радости в лице, ни гнева – одно безразличие. С минуту длилась пауза – точно узнавали они друг друга и не могли узнать.

– Ты зачем пришел? – настороженно спросила она.

Геша растерялся, и вместо ответа извлек из кармана уже подмятый сборник стихов.

– Вот, книжка вышла…

Лицо Клавы перекосилось, она брезгливо усмехнулась, и веки на глаза наплыли:

– Уходи… не приходи никогда. – И стукнула дверью.

Геша торкнулся было за скобу, но тотчас спохватился, повернулся и пошел вон из подъезда по трем ступенькам вниз. Не заходя в институт, сел в троллейбус и уехал в общежитие.

* * *

На четвертом курсе после Рождественских и Крещенских праздников в партийную организацию института пришла «телега» из райкома партии: студент Георгий Болотин, комсомолец, прислуживает в церкви уже не первый год и т. д. Партийной организации института было рекомендовано принять самые строгие меры по вопиющему партийному ренегатству.

Для начала собрали партийное бюро, в которое входил и Геша. Посидели, поговорили и проголосовали единогласно за резолюцию: «Рекомендовать комсомольской организации института исключить из своих рядов студента четвертого курса Георгия Болотина».

Ректорату было рекомендовано: «Георгия Болотина, студента четвертого курса, отчислить из института – несоответствие политических убеждений».

Комсомольская организация решила в один присест.

Ректорат полмесяца волынил – ввязался было руководитель семинара Ошанин, повел переговоры, чтобы как-то найти лазейку. Но, в конце концов, и ректорат решил рекомендацию положительно. Заведующий кафедрой творчества даже отпустил шутку по этому случаю:

– Ну, Болотин не пропадет – попом станет…

И ведь угадал: через год Болотина рукоположили во диаконы, а еще через полгода в иереи – и направили в Обнинск, в тихую кладбищенскую церковь на краю города – погост остался после порушенной деревни.

Будучи уже диаконом, когда приятели по институту тянули заключительный год, Болотин зашел в общежитие попить чайку, проститься. Но разговор не клеился. У Геши не выходило из сознания, что ведь и он поднимал руку за исключение. Сознавая это, он взвинчивал себя и в душе своей восклицал: «Да о чем говорить?! Сломал рога: надо было выждать, перехитрить, окончить институт, а уж там вали направо».

Болотин тоже отмалчивался. Лишь когда Геша, спохватившись, спросил:

– А ты что, Юра, женился? – Болотин смутился, ну, красная девица. Но короткий разговор все-таки завязался:

– Нет, не женился – беда моя… Надо жениться, а невесты нет под венец. А мне так хотелось иметь семью, чтобы детей пяток… Нет, не женился.

– А как же ты в попы метишь? – с искренним удивлением воскликнул Геша.

– А так и мечу – целибатство принял.

– Это что за аббатство?

– Целибатство – обет безбрачия, по-монашески.

– И это на всю жизнь?

– На всю.

– Ну, ты молодец, отец Георгий… Поэт должен быть свободен.

И как-то складно оба враз и поднялись из-за стола. Значит, пора прощаться. Пожали руки, даже слегка обнялись – и Геша проводил отца Георгия до лифта…

3

А неделю спустя от матери пришло тревожное письмо. Она сообщала посредством чужой руки, что болеет неизлечимо, что старший сын с семьей в добротном женином доме, а родительский дом целиком переписали на него: хочешь здесь живи, хочешь, что хочешь с ним делай. «Знамо дело, доживать я буду с тобой. Обнимаю и целую. Решай срочно. Твоя мама, Клавдия Федоровна».

И это в то время, когда на носу диплом и госэкзамены. И Геша сосредоточился: что делать? Выбора, впрочем, особого не было. Цель одна: стать поэтом или философом-мыслителем, но чтобы на высокой высоте, в обойме лучших. А для этого необходима Москва. В Курске закиснешь в областной газете. А если что и напишешь – не опубликуешь. Да и не спрятаться в Курске от всевидящего глаза. Конечно, в родном громадном доме, которому износа не будет, куда как хорошо бы. Но только и есть, что дом. А прожить надо так, чтобы мир запомнил. Задатки есть: единственный на курсе с двумя книжками. Можно в Союз вступать, но пусть пригласят. Москва, она хоть и зловонная, но единственная, где можно и затеряться, и возвыситься…

А вопрос надо было решать неотложно.

И ведь решил Геша и этот вопрос. Он, прежде всего, явился к секретарю партийной организации, чтобы получить содействие на кооператив. И по ходатайству райкома партии разрешение на кооператив было получено.

Проданного в Курске дома хватило на двухкомнатную квартиру в Москве, на переезд и обустройство. Предстояло перевезти больную мать. И Геша в Курске договорился со скорой помощью. Мать привезли благополучно и даже уложили в отдельной комнате на приготовленную кровать.

Дело было сделано, но не ожидал Геша, какая вдруг обуза навалится на него – квартира и больная мать, хозяйство кухонное и все остальное.

В печати ничего не намечалось. Понятно, пенсии и стипендии на прожиток не хватало – жили остатками Курского дома. Срочно надо было искать работу, но отлучаться постоянно из дома не было возможности. В том же издательстве «Молодая гвардия» он сумел договориться с главным редактором, что без оформления по трудовой ему будут давать работу на дом – рецензирование и редактуру. Труд дешевый, но без напряжения сто-сто двадцать рублей он мог заработать.

Привезли мать в московскую квартиру, привезли иконы и служебные книги, привезли, казалось, и веру.

Геша занял бо́льшую комнату. Здесь у него был курский резной диван, письменный стол с запором, радиоприемник с проигрывателем и курский стеллаж для книг. Но особенно Геша любил старое курское креслице к письменному столу. Оно было настолько привлекательное и удобное, что стоило лишь сесть, как тотчас являлось вдохновение, по крайней мере, рабочее состояние. Работал он ежедневно с утра и с вечера до полуночи. Днем бывал занят хозяйством, кухней и уходом за матерью.

И как же это невероятно и удивительно: теперь они с матерью, как в детстве, молились вместе утром, вечером и перед вкушением пищи. И как же скоро все восстановилось: поначалу Геша вычитывал утренние и вечерние молитвы по старенькому молитвослову, но уже