По грехам нашим - Борис Федорович Споров

двухсот машинописных страниц. И теперь воскресшая рукопись лежала на столе, как архивное обретение из прошлого века. И тяжело как будто стало, тоскливо – он уже привык, что рукопись похищена, и в этом грезилось ему даже ее достоинство.

«А ведь и рукопись часть моей жизни – однажды погибшая и воскресшая», – отрешенно подумал Геша, с трудом поднявшись из-за стола. Он долго позвякивал посудой на кухне, слышно было, брякала крышка кастрюли и ручка чайника, шумела из крана вода, а потом чайник повел свою однообразную песенку. Геша в это время мыл в раковине посуду, иногда заговаривая сам с собой. Лишь минут через двадцать появился он в дверях кабинета с большим заварным чайником и с блюдцем мелко наколотого сахара в руках. Старик: серая от проседи голова, настороженные и въедливые глаза, хорошо сохранившиеся в цвете; нос его как будто обмяк и раздался, но все еще был аккуратен; остальную часть лица закрывала тоже серая от седины борода с усами. Он давно не подбривал края бороды, стриг ее ножницами перед зеркалом, когда слишком тучнела; стриг с лицевой стороны, да и то выстригал клочками, а внизу подбородка она отрастала и сваливалась комом – так что выглядела встрепанной и неухоженной…

На этот раз на нем была хлопчатобумажная старая рубаха в крупную цветную клетку, тренировочные старенькие штаны с пузырями на коленях; на ногах носки с обрезанными резинками и тапочки с дырками на мизинцах. Шел Геша мелкими шажками, пошаркивая по вытертому паласу. Нет, голова его не тряслась, руки не дрожали, и не покачивался он от головокружения, но это был старик, неухоженный старик, который привычно шел с чаем к рабочему столу, чтобы на этот раз прочесть, о чем и как думал десятками лет моложе.

Он поставил на небольшую фанерную подставочку чайник, отодвинул вглубь стола сахар, осмотрел коричневую от заварки чашку, стряхнул присохшие чаинки, поставил на свое место и, склоняясь, растер ладонями болевшие колени.

– Вот и все… а что делать? – отвечая на что-то или продолжая собственные думы, вздохнул и сел к столу. И как будто улыбкой осияло лицо – так он любил свое рабочее место. Затем налил в чашку не по годам крепкого чая. Навесил на конец носа очки и, как будто пощипывая губами горячий чай, раскрыл папку и начал медленно перекладывать листы, видимо, одним взглядом выхватывая фразу и таким образом восстанавливая в памяти текст. Лишь на отдельных страницах он задерживал внимание и тогда или мелко кивал или покачивал головой то ли раздумчиво, то ли разочарованно.

Вот так и пролистал всю рукопись, убедился, что страницы на месте, работа в сохранности – и вновь возвратился к началу.

Моя философия жизни

«Социально-общественной философии нет. Любая государственная философия – ложь. Философия – кроме субъективной – политика. Иначе и быть не может. Только философия личности заслуживает ученического внимания, да и то с авторским толкованием.

Личные постулаты доказывать нет необходимости. Я никого не намерен убеждать в чем бы то ни было – только себя, пишу для себя, пытаясь разобраться не в человеческой, а в личной жизненной ярмарке.

Бог сотворил человека, как и любую земную тварь, однако вдохнул в него Духа Святаго – и тем самым даровал ему образ и подобие. Бог предоставил человеку свободу воли и выбора, иными словами, каждый человек субъект личностный и самодостаточный. Поэтому что-либо творить или создавать может только личность внутри себя, в Божественной душе. Оттуда и исходит любая философия – и светлая, и темная – все зависит от того, кто устроился в душе философа. Любители мудрости, как правило, философствуют от лукавого: что у нас в России, что на Западе. Любопытная ремарка: перелистал весь философский словарь – ни одного философа, сплошь толкователи-популяризаторы Маркса, Ленина. Но ведь это ложь, политика – подтасовка.

Богословы – самостоятельнее, крепче, но ведь и они по-своему партийные: толкуют Ветхий и Новый Заветы. И не выходят из этих рамок. Все остальное – жизнеописания и чудеса (это пока о том, что мне удалось освоить в закрытой литературе).

И русские любомудры тоже ведь искали свою основу, а приволокли ее с Запада. Хотя в конце концов от запада отстранились, но совсем расстаться так и не смогли – тем не менее любомудры обособились. На сегодняшний день для меня идеален – это не значит, что я во всем с ним согласен – лишь один из русских философов, Николай Федоров. Вот это (а я лишь краем знаком с ним!) и есть личностная философия. Такую философию никто не возьмётся делать общественной, и никто не возьмётся любомудрить подобное. Сам, личность – философ. И если бы Федорова широко издавать, он и читался бы широко (заказал в читальном Чаадаева и Паскаля – вряд ли поднимут)».

* * *

Всего страница с небольшим. Геша прикрыл глаза и низко склонился над рукописью. И невозможно было понять, о чем он думает, как воспринимает собственную давность, которую никогда и не намеревался предлагать в печать, а за последние десятилетия ни разу не перечитывал… Дальше шли многостраничные размышления о том, что по разумному философия должна бы объединиться с богословием. Ведь если философ не сведущ в богословии, он не в состоянии рассуждать и мыслить свободно, общаться с Богом… И много, много там было любопытного, но Геша, восклонив голову, вздохнул и перевернул одновременно страниц пятнадцать-двадцать. Прошелся взглядом и возвратился на две страницы.

* * *

«Богочеловек или челевекобог? Я с детства, хотя как в сказку, веровал в Евангелие – мама нам читала ежедневно. А теперь думаю, да и как не веровать: евреи не тот народ, который не разоблачил бы разрушительную для них ложь. Они докопались бы до любой фальши, но – не докопались. Они лишь смогли заявить, что это ересь, лжепророк, а пророков они и в ветхозаветные времена побивали камнями. Христа распяли, уверенно – значит, не сомневались! – заявив: кровь Его на нас и на детях наших… Если так, то все чудеса евангельские реальны. Такие чудеса человек не может творить: рожденный без глаз обретает глаза и, следовательно, зрение, но как наиболее чудесное из воскрешения мертвых: четверодневный Лазарь. После этих неопровержимых чудес смерть и воскресение Самого Иисуса Христа представляются бесспорными. Ведь Он и в смерти оставался Богом. Следовательно – Богочеловек. Святые воскрешали умерших, но никто никогда не выводил умершего из могилы, причем запеленатого. Христос, стало быть, Сын Божий и Посланник Божий – и Бог. Все остальное отсюда и вторично. Бог всюду – и