По грехам нашим - Борис Федорович Споров

корки до корки, и убедился – моё! Так можно соединить философию и богословие – как душу и тело в человеке. Господи, после горя, после смерти мамы, – первая радость. Это она, она помолилась обо мне – и я нашел! Итак, моя пожизненная работа – дело всей жизни! Форма найдена!»

* * *

В прихожей требовательно затрещал звонок, в ту же минуту стукнула дверь и послышались шаги. «Неужели дверь открыта?» – подумав так, Геша окликнул:

– Кто там вошел?! – резко поднялся, взял шторную тросточку, не выходя из укрытия стены, тросточкой включил свет и юрко выглянул в прихожую – никого, и только возле двери в спальную Рыся – и хвост трубой. Дверь на засове.

– Кто за дверью?! – окликнул Геша, в ответ – тишина.

Он заглянул на кухню, вошел в спальную – никого, но за спиной в прихожей вновь шаги. Развернув голову, Геша криво усмехнулся:

– Так и прогуливаешься? А может, вместе прогуляемся? – Он вышел из спальной, мерные шаги приближались – и Геша пошел в их направлении, при ходьбе, впрочем, плохо улавливая посторонние шаги. – И что ты сюда повадился? Выслеживаешь? Или охотишься?.. Ты отвечай, отвечай! Что сопишь? Мало того, что в чужой квартире, так ведь еще и жить мешаешь, гнида. – Геша странно запнулся, едва не упал. – А такое, сударь, по-русски называется свинством. А вот если я тебя сейчас и осеню! – И Геша осенил крестом пространство перед собой. – И повелю: сгинь, нечистый! – воскликнул Геша и в то же время точно по голове стукнуло – затрещал звонок. Сто лет не работал – и затрещал!.. Геша метнулся на кухню за молотком, возвратился и окликнул угрозно: – Кто еще там ломится?!

– Участковый милиционер, – отозвался с площадки мужчина.

Геша затрепетал и мгновенно покрылся испариной, однако голоса не утратил:

– Какой участковый! – рявкнул он. – Время двадцать два пятнадцать – участковый! Убирайся вон – и не приходи!

– Я участковый милиционер, Сидоркин, и имею…

– Вот и усидоривай отсюда! Шпана перестроечная! Я сейчас же дежурному позвоню. А завтра, Сидоркин, будем говорить с начальником милиции. Все. Вали! – И Геша потопал, как если бы пошел, скажем, к телефону. Сам же приложил ухо к двери.

– Идиот, – выругался за дверью Сидоркин, и слышно было, пошел по лестнице вниз. Через минуту заскрипел лифт. «Сучок, спустился на этаж – и в лифт», – с гневом подумал Геша и, уже забыв о невидимых шагах, ушел в кабинет.

Двое суток шагов не было слышно.

* * *

«Ну, Геша, достаточно теорий – пора и к практике. От повседневности не уйти.

Всё-таки по двум сборникам надо вступить в члены Союза – это освободит меня от милиции и бытовой обузы. Мыслитель не должен быть зависим даже от закона, не говоря уж о партиях и мнениях. Ежедневная мысль, ежедневная работа – Соколову есть что сказать! И это мой путь к вершине. Вот тогда-то и скажу: я одолел, я возвысился, я победил!

Необходимы будут средства на существование, на книги. Найти человека, а он есть, если существую я, который бы послужил моей идее… И власть, и церковь будут при мне, как и я при них… Но как устранить эту жидовскую власть…»

* * *

Геша отстранился от стола, несколько раз рванул себя за бороду, резко поднялся и не своим голосом холодно произнес:

– Это он! Все ясно… Нет, это не я писал, это не мое. Мое выкрали, а это – подложили, чтобы насадить на крючок и позлословить надо мной… А как же Паскаль?! Ведь все так и было… Его оставили, чтобы смутить меня. – И Геша, всплескивая руками, мелко захихикал: – Вот уж я тебе…Сидоркин!..

5

За последующие тридцать лет до начала так называемой перестройки или революции сверху, где только не пристраивался Геша Соколов ради прокорма. Он рецензировал, пока было где и что, во всех издательствах и журналах. Но такая работа отнимала так много времени и приносила так мало дохода, что, в конце концов, он устраивал скандал работодателям. Над ним посмеивались, советуя вступить в члены СП, тогда и ставка за лист увеличится. Но он лишь огрызался как бирюк на собак, хлопал дверью и старался не возвращаться. Наконец он оформился в штат еженедельной газеты московской писательской организации, где работал полгода – до тех пор, когда вместо трех творческих дней оставили один. Немедленно Геша написал заявление и забрал трудовую книжку. Однако поджимало, и уже через два месяца он оказался в штате «Нашего современника»: литраб отдела поэзии. Помещение было тесное, и заведующий давал ему работу на дом – это Гешу вполне устраивало, два-три дня дома! И здесь он отработал не один год. Но уволился заведующий отделом, нового пока не присмотрели – и Геша стал бывать на службе пять дней в неделю, сам формируя подборки в номер. И он заметил, что лучшие стихи иногда «выковыривают» или в секретариате, или у главного. И на очередной летучке Геша взорвался: и понес, обвиняя в несостоятельности даже главную редакцию. Кто-то из сотрудников хмурился, остальные откровенно посмеивались. Геша докипел основательно, так что на летучке и написал заявление, здесь же главный и подписал это заявление. Мог ли понять Геша, что главный – поэт, и подборки формируются по его оценке.

Наконец Геша пригрелся в «Молодой гвардий» под крылом добродушного Солдатова на много лет. Солдатов позволял появляться на службе два дня в неделю, с текучкой работая дома… Но ушел шеф, и Геша со скандалом ушел.

И еще дюжина удачных и неудачных мест – и всюду то статейка пройдет, то рецензия, а то и подборка стихов. Но основная, своя работа, оставалась дома. И все это время полнилась любимая библиотека, выползала из кабинета в спальную.

С каждого нового места работы Геша приносил много новых и старых папок и писчей бумаги, полагая, что, в конце концов, он займется только своим – и тогда запасы эти иссякнут.

* * *

Но началась перестройка: рушилось и разворовывалось государство; закрывались издательства; печать становилась безгонорарной. И выпал год, каких в жизни не бывало – не на что, случалось, купить хлеба.

И вот в состоянии отчаяния или подсказки со стороны Геша помыл обувь, погладил чистую сорочку, пошаркал щеткой костюм, положил в обвисший портфель несколько ценных когда-то книг, две статьи, духовно-философские миниатюры и даже с десяток лирических стихов и поехал менять на хлеб. Собственно, поездка была целевая – в журнал «Москва». Услышал по радио, что в журнале сменился редактор – главным стал прозаик, с которым Геша был знаком,