По грехам нашим - Борис Федорович Споров

«Обо мне ещё заговорят», – холодно решил он.

* * *

Удивил и Болотин. Действительно, жизнь прошла – и вдруг!.. Приглашает на собеседование. На работу – и это к экуменисту в ЖМП!

«Я и в церковь не хожу… а тут работать!» – негодовал Геша и ему представлялось, что все они там – и даже Болотин! – на крючках висят, а вот он, голодающий Соколов, катакомбный, но истинный – и не на крючке!..

6

Голод сдавливал горло все захватистее. И нигде никакого продыха. Разруха не менее тяжелая, чем после 1917 года. Человек никому не нужен. Стаями по замусоренной Москве рыскали крысы и люди, оставшиеся без жилья. Появилось новое слово в русском словаре: «бомж».

Геша исхудал и даже постарел. Он пытался продать хотя бы часть книг, но книги никого не интересовали. И в одно утро он пошел по злачным местам собирать пивные бутылки. С десяток нашел – сдал и купил мороженного минтая и хлеба… Геша знал, что в Москве ведется охота за квартирами одиноких людей, и понимал, что за визитеры в последнее время навещали его… Снег на улицах быстро сошел, асфальт прогрелся и парил. И когда Геша вошел в квартиру, ему показалось, что из темноты прихожей кто-то метнулся в кабинет. «Ага, тут!» – вскрикнул он, хотя язык не поворачивался во рту. На кухне схватил нож – и в кабинет. Но в кабинете никого не было, окно закрыто, прятаться негде – и только отвратительная вонь… Геша открыл форточку, прошел на кухню – открыл балконную дверь, чтобы проветрить, и в это время из кабинета в кухню дико метнулась Рыся – она мгновенно вспрыгнула на железобетонный барьер балкона и как будто перевалилась вниз, на землю, с седьмого этажа.

– Это самоубийство, – равнодушно вслух определил Геша. Бросил на стол нож и даже не вышел на балкон, чтобы глянуть, а что же с Рысей. (Через час он принесет ее со сломанной лапой и накормит рыбой.) Геша прошел в спальную, встал было перед иконами, но помедлил, подумал, видимо, что-то решая, отмахнулся рукой и упал на кровать лицом вниз…

Именно в таком состоянии Геша и получил письмо Болотина. Насторожился, сосредоточился, с письмом в руке прошел в кабинет, сел к столу, еще раз прочел – и оцепенел в недоумении… В «Москве» хорошо, публикация послужила сигналом, но там не платят гонорары… А вот в Издательском отделе издавна кормушка… Владыка экуменист со связями, Владыка депутат… «А может быть, Господь дает мне возможность выжить, выбраться из пропасти… Но Болотин, Болотин – узнал адрес, письмо написал. – Ах, как настороженно вычислял Геша обстоятельства. – Надо ехать, но язык придерживать, не раскрываться ни на минуту, и главное – только в крайнем случае давать для прочтения рукописи, но что-то захватить надо…»

Прошел не один день раздумий, и Геша все-таки решился. Он подобрал сорок миниатюр для «Москвы», под впечатлением публикации не замечая, что в подборке придает остракизму православное духовенство и патриаршие установки. Захватил календарную статью для Болотина. Долго перед зеркалом стриг свою клочковатую густую бороду, но борода так и осталась разбойничьей. Почистился, прогладился, но так и остался обношенным и застиранным холостяком. И с утра отправился в город.

* * *

На улице, возможно, они прошли бы мимо – до того изменились, до неузнаваемости. Болотин облысел, и борода как у дьячка – жиденькая. Обнялись – и даже прослезились, так ясно вспомнилась студенческая молодость.

– Нет, ты сюда, сюда садись Геша, в кресло, а я уж как начальник – за стол. Нет, давай за маленький столик и чайку заварим…

Так и сделали. Болотин куда-то сбегал, принес бутербродов и электрочайник. Пока усаживались, вода закипела, заварили – и оба вздохнули облегченно: дело сделано.

– Я здесь в журнале «хозяйничаю», ясно, без права подписи. Вот уже пять лет. А ты где? Как ты?

Геша помолчал, он хорошо помнил зарок: держать язык за зубами.

– А я, Юра, дома на сухарях живу – и работаю в стол…

Болотин нахмурился:

– Понял… Смотрю на тебя и думаю: болеет. А оно вот как! И не печатают?

– Не предлагаю…

– В «Москве» дали же, хотя понятно… Радуйся, Геша: все лучшее долго лежит.

– Так и живу – радуюсь: один – и работа.

– Суровый ты, оказывается, мужик, а бывало пижонил.

– Э, Юра, – молодость…

Так вот и жевали бутерброды, запивали чаем и беседовали весьма осторожно – оба. Геша все оглядывался по сторонам. Очень уж с блеском все было – кабинет, так уж кабинет. Два больших письменных стола, кресла, стулья, журнальный столик, шкафчик для платья и два от утла до утла громадных книжных шкафа с закрытым низом упирались в потолок, заполненные литературой и журналами. Но не в этом даже дело: здесь было чисто до блеска, здесь даже не пахло табачным дымом, здесь не было ничего лишнего – здесь были иконы.

– Ты что все оглядываешься?

– Сопоставляю с редакциями… Здесь наверно и писать плохо нельзя.

Усмехнулись.

– Я ведь, Геша, пригласил тебя не только для воспоминаний. Владыка с архимандритом дела большие затевают: с издательством, с журналами, с просветительством на базе монастыря. Потребуются люди – свои, толковые, православные. А пока здесь, в журнале, тоже большое дело. И здесь задумали провести дельные реформы: ЖМП разделить на два журнала. Поменьше и покрасочнее сделать как бы официальным – хроника патриаршей деятельности. А второй, менее красочный и более объемистый сделать церковно-светским, на грани. Время сейчас такое – собирать камни, привлекать творческую и мыслящую интеллигенцию, объединять вокруг церкви. Будем печатать и богослова и писателя с христианским мировосприятием. Много ведь писателей православных, как вот ты, мы и соберем их в могучую кучку. Как?

– Что ж, идея великолепная – и неожиданная. Ничего подобного в России не бывало.

– Вот и подключайся. Ты что-нибудь рукописное прихватил с собой?

– Да нет, да так, ерунду – статейка по календарю небольшая, в «Москву» хотел показать.

– А ну…

Отец Георгий махом прочел статью:

– Хорошо, Геша, честное слово – хорошо, – и как-то незаметно перекрестился. – Вот мы ее Владыке и покажем. «Москву» я ему уже давал – воспринял с замечаниями. Что молчишь?

– Думаю. Дело серьезное, а лет много…

– Серьезное. Пошли к Самому… Ну что, говорить о тебе, как о возможном сотруднике?

Геша прикрыл глаза, помедлил и, усмехнувшись, кивнул утвердительно…

Не кабинет и стол украшали Владыку, красавец, он сам украшал великолепный стол и кабинет.

«Вот он, экуменист, – хладнокровно подумал Геша. – Под благословение подходить не буду».

Казалось,