По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– У вас что-то прочесть? Давайте… Сейчас ко мне посетительница – уже пришла. Я в разговоре с ней и прочту. А ты, отец Георгий, пока гостя обедом покорми, время обеденное…

Когда после изумительно сытного обеда они вошли к Владыке, он уже был на ногах, куда-то уезжал.

– Хорошо, годится. Я поправил – в номер. И оформляйте с сегодняшнего дня.

Высокий, величественный, на удивление простой и непростой, он стремительно вышел, хотя лет ему было под семьдесят, оставив сотрудника с гостем в кабинете – пусть головой покрутит.

В статье было несколько поправок, а одна страница с верхнего правого угла до нижнего левого перечеркнута. У Геши и губы задрожали. Но когда он понял, что и сам намеревался снять эту страницу, то успокоился и даже удивился редакторской опытности иерарха… Когда же к вечеру Владыка возвратился, пригласив отца Георгия, сказал ему:

– А этот, ваш однокашник, похоже, хитренький – он так и выговаривает взглядом: вас-то я всех обхитрю… Как бы только он сам себя не перехитрил. Итак, пусть ищет связи со светской интеллигенцией и готовит материалы.

На следующий день Геша вышел на службу.

7

Узнав, что трапеза в рабочие дни даровая, да еще порцию второго можно захватить домой к ужину, не выдавая себя, Геша пришел в восторг. Кухонные работницы на раздаче, видя, что человек изголодавшийся, одинокий, первое ему наливали в большую тарелку и гарнира подкладывали по желанию. Геша только улыбался и благодарил. Утром дома он пил чай с бутербродом – и этим обходился. А для хромой Рыси наладился приносить остатки из тарелок, так что можно было сказать: квартира ожила.

Но в деле сказалось, что жизнь его прошла замкнутой: он не был знаком с армией писателей, и уж тем более с православными публицистами и учеными. Шел в библиотеку, просматривал журналы и газеты; по справочнику целыми днями звонил безуспешно. Однажды отец Георгий сказал:

– Ты, Геша, так не достучишься. Сходи вечером в ЦДЛ – потолкайся, познакомься, послушай. Сходи в Союз писателей, поговори с сотрудниками, поспрашивай. Я вот знаю молодого секретаря – Лыкошина, православный человек. Конечно же он подскажет. Полегоньку и раскручивайся – заказывай, бери готовое, в ИМЛИ есть православные литературоведы. Напоминай, мы и сегодня гонорары выплачиваем… Напоминай: мы существуем – живы.

И Геша прислушался: и что-то уже получалось, связи устанавливались, но ведь все это сверх ежедневной работы. Так что домой он нередко приходил к полуночи. Творчеством вовсе не занимался – и это угнетало. Но уже крепкой цепью приковали сытные обеды, ужины и вполне приличная зарплата. И это в то время, когда всюду платили копейки… Впервые стала издаваться духовная литература, и Геша буквально набросился на книги – Лосский, Бердяев, Флоренский! – вколачивая в них большую часть зарплаты. Все бы ладно – живи, но в душу уже просочился дух сомнения: «Да это же я так всю жизнь и стану работать, как безымянный негр». Однако скоро охладили в журнале «Москва». В свою очередь предложив главному публиковаться в «Журнале Московской Патриархии», Геша и сам вручил ему подборку из сорока миниатюр, рассчитывая на любую половину. И вдруг – все возвратили с припиской: «Такую ересь мы не тиражируем» – и роспись главного.

Всю ночь Геша критически перечитывал отвергнутую философию: да, здесь были и острые выпады против власти и церкви, здесь развенчивался пресловутый экуменизм. Но здесь было и другое – целый ряд миниатюр в защиту патриарха Сергия, с попутным пришлепом Русской зарубежной церкви. Здесь было всё – реальная жизнь, пропущенная через раздумья и осмысление, и к утру Геша сделал вывод и написал под резолюцией: «Не дорос». И в очередной раз Геша ошибся – главный дорос, но не терпел конкурентов.

Настойчиво трудился Геша до тех пор, пока не получил в руки несколько достойных материалов от академика Быстрова, от писателей Афанасьева и Кожинова, от молодых Воротаева и Конева. Только тогда он с облегчением вздохнул и, придя на службу, прежде всего, заварил чайку и пригласил отца Георгия. Тот, вечно в бегах, заглянул на минуту:

– О, если с утра чай, то дело сдвинулось! – Болотин по-хозяйски пододвинул стул и взялся за чашку.

– Дело-то да, немножко качнулось, но ведь и времени сколько ушло… А я вот все смотрю на тебя в подряснике и не могу согласиться, что это Болотин. Как ведь жизнь расставила нас. Не зря мы в таком виде жизнь профуфыкали?

– Не зря, не зря; если здесь оба – не зря. Сигнал смотрел – статейка твоя прошла. Хорошо легла.

– Да ну?! – Геша даже засмеялся.

– Зайдешь – дам посмотреть… Ты когда, скажи, принесешь мне свои записки? Уверяю – дадим.

Геша отставил чашку, подумал, передернул плечами и сказал:

– Нет, Георгий, с посконным-то рылом да в суконный ряд, то есть в духовный ряд… Погожу, чтобы не срамиться.

– Смотри. Хозяин – барин… Да, кстати, тебе ведь скоро шестьдесят стукнет? В новое время уже можно оформлять пенсию. За год, за два раньше оформляют. Правда, у тебя за последний год заработка не будет, да и справки надо собрать с мест работы, если в трудовую не записано. Рецензировал, например, в «Молодой гвардии» год-два – бери справку, что работал, деньгу ведь все равно отчислили в пенсионный фонд. Вот и позаботься. А я скажу, чтобы и фиктивную зарплату тебе записали по совместительству, скажем, дворником – отменный дворник! Вот и хорошо получится… Ох, некогда засиделся, загляни ко мне – сигнал на столе…

Встряхнулся и полетел, как молодой, только и есть что лысый. Геша и дыхание перевести не мог – от неожиданности. Он как-то и не думал о пенсии, потому что стажа мало, денег за три года не нагребешь. А тут вдруг – и стаж, и деньги – и до шестидесяти пенсия.

– Господи, да это же спасение, – прошептал Геша, забыв о своей статье в сигнале.

Получив гонорар за статью, Геша купил себе кое-что из одежды; обзавелся дипломатом, но главное – новые туфли! К этому времени на сытной трапезе он пополнел, лицо посвежело, морщины разгладились. И это в отделе замечали – ожил человек. А у человека в душе так и продолжалось страдание: он намеревался собрать и доработать философские записки – книгу листов на тридцать. Для этого надо потрудиться – посидеть ночами не один месяц. Но дни и ночи были заняты другим – и сиротски страдала душа.

В