По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Геша так и заканчивал статью: «В мире технической цивилизации и политического произвола денационализированной власти, когда даже официально определена профессия проституток и наемных убийц, киллеров, самостоятельно мыслящий человек, пусть даже если он пророк, считается бесполезным: так что писатели, философы и люди бескорыстного труда, не находящиеся на какой-либо государственной службе без печати и гонораров, составляют новый вид люмпированной скотинки».

Но даже без гонорара публиковать статью никто не хотел.

* * *

За один год в Курске скончались старший брат и его жена. И дважды сообщали уже после похорон. Из родных осталась больная племянница-пенсионерка и ее дочь, которая вышла замуж, родила и уже развелась с мужем. Геша сознавал, что теперь он остался один, последний Соколов, и ветвь пресечется, отсохнет. Прочитывая известия и думая об этом, он обычно склонял голову на руку и начинал мысленно изобретать и повторять «вилки» – что промеж чего располагается: вечность находится между жизнью и смертью; мужество между страхом и наглостью; благоговение посреди стыда и бесстыдства; мыслитель между властью и рабом; поэт между философом и сибаритом… Где-то что-то когда-то он прочитывал, что-то сочинял, а теперь в состоянии потерянности десятками нагромождал подобные вилки, даже не пытаясь что-то записывать или запоминать… И долго так вот он сиживал, единственный Соколов, и заключал обычно свои размышления весьма не сумбурной цитатой, кем-то сказанной, когда-то прочитанной: «Итак, существование и смерть человека предполагает существование Бога…» И не только прямо так, но и в обратном порядке.

Шел в спальную, зажигал на киоте лампадку и опускался перед иконами на колени. Молился Геша обычно долго: за покойных родителей, а теперь и за брата с женой, умолял простить им грехи вольные и невольные. Кланялся и плакал, представляя, что когда-то и он умрет, но помолиться о нем будет некому – и Геша молил Господа даровать ему способность не разумом, а сердцем познать и созерцать бессмертие и вечность. Но Господь, считал он, не принимал его молитву – и человек плакал, казалось, беспомощный и ветхий, однако неуступчивый и непоколебимый в себе.

«Созерцать Бога – в этом и есть жизнь души», – повторял он и пытался умом созерцать Его. И ждал хотя бы маленького чуда, какого-либо светлого явления, но этого никогда не случалось. Зато случалось, что во время молитвы он слышал чьи-то шаги в прихожей, даже Рыся, обычно сидевшая во время молитвы рядом, оглядывалась на дверь…

В церковь Геша так и не ходил даже по праздникам. Хотя за эти годы он побывал в десятке Московских храмов, но не стал прихожанином ни одного из них. В одном храме уже старый священник представлялся ему «лубянским попом», которому он не мог довериться. В другом храме обнаруживалось, что один из священников еврей – и Геша тотчас разворачивался и уходил. «На них же кровь Христа, дети дьявола, давно уже вошедшие в союз с князем мира сего – как же он может служить распятому?! – нет уж, без меня». В третьем храме службу вел молоденький безбородый иерей. «Да как же перед этим мужем исповедаться?!» – негодовал Геша, забывая, что священник лишь посредник между человеком и Богом.

Дважды или четырежды он намеревался причаститься, готовился к исповеди и ужасался: весь в грехах – как собака в парше!

Пришел в один из вновь открытых храмов – священник на исповеди солидный, в преклонных годах, тучный и ростом на полголовы выше. Спрашивает:

– Давно ли, раб Божий, исповедовался?

– Давно, – говорит Геша.

– А как давно?

– Так, что и не помню когда.

– А «Верую» знаешь ли?

– «Верую»-то знаю, и службу знаю, а в церковь советскую вовсе не ходил. Дома молился.

– Дело, я вижу, серьезное… Задержись после службы, чтобы без суеты разобраться. Ко мне и подойдешь.

Кивнул Геша, согласился. Отошел и думает: «Вот и начнет: а как, а почему, какая катакомба? В катакомбной тоже причащались… Членом партии был, так почему с началом перестройки не приобщался? Не сектант ли «ряженый»? Не от князя ли послушник?.. Нет уж, красивый, – решил Геша, – пойду я домой и вычитаю службу дома»…

* * *

Спустя год, наверно, пришел в другой храм. Батюшка шустренький, росточка небольшого, ну, как дьячок чеховский.

– Постился?

– Да.

– Молитвы к причастию вычитал?

– Вычитал.

Батюшка и омофор на голову набросил и разрешительную молитву прочел. Приложился Геша к Евангелию и Кресту – и отошел. Уже и служба началась, уже и литургия верных, а он в сомнении: «Как же это я после такой исповеди к причастию пойду? Ведь это грех один. Какое уж тут Тело и Кровь Христовы…»

Диакон уже возгласил:

– Со страхом Божиим и верою приступите…

А Геша развернулся и вышел из храма, благо, что прихожан немного – пройти легко…

Вот так и бегал по приходам как оглашенный, а остановиться не мог.

А ведь в четвертушках своих рассуждал он и о церкви, и о Боге, о священстве и о Вселенских соборах, о русских патриархах и пагубном синодальном периоде. Да и в богословии, считал Геша, был он начитан. В редакционных кругах считали его странным, но верующим. И сам он себя называл человеком с Богом – даже сердце его иногда обугливалось от жара духовного, но обычно скоро разум одолевал – и сердце каменело. С годами «его философия» тонула в ящиках стола, на поверхность ложились рассуждения о душе, о вечности, о бессмертии – он постоянно приходил к этому и убеждал себя в этом. Скажем, задавался вопросом: а что есть спасение? И вопрос тягучими днями жил в нем; казалось, даже во сне он думал об этом. Ходил по рабочей комнате мимо книг, думал, а иногда начинал вслух объясняться с собой:

– Бога никто не видел, но Бог всюду. – Если Он всюду, стало быть, и во мне, и я силой воли и разума, мысленно способен созерцать Его. – Нет опыта. Только через веру. – А когда только вера – приходят сомнения. И я бессилен перед ними, потому что отпадают разум и опыт. Легко сказать: созерцать Бога! Ведь это уже и познание души, автономной ее жизни. Через чужой опыт и свой разум я пытаюсь созерцать Его. Я напрягаюсь, сосредотачиваюсь, но у меня болит шея, потому что я смотрю только в небо – и ничего там не вижу, кроме того, что видят все. Когда же я смотрю прямолинейно, вперед – передо мной тупик или я оказываюсь над пропастью. Однако не