По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– Ты хоть покажи мне свои апартаменты – где ты живешь-работаешь.

Геша нахмурился и даже руку на грудь возложил.

– А зачем это тебе? – спросил он, испытывая взглядом.

– Из любопытства… Да ты только двери открой, а я гляну, – и усмехнулся Болотин.

– Нет, – Геша отвел взгляд. – Туда никто не входил.

– Значит, молодуху прячешь, а прикидываешься отшельником.

– Да, да, по две бабы в каждой комнате – на цепи, потому как кормить нечем, съедят.

– Шутник, однако… А кто тут за твоей квартирой охотится, говоришь?

– Псы демократические… Сейчас за квартиру и убить могут… У меня тут и кроме этих, знаешь!.. То ходят по квартире, а никого не зрю, то книги или рукописи исчезают… Кто-то проникает ко мне в квартиру, выслеживает, когда меня нет – и проникает. Вот и совсем недавно выкрали большую работу. Перерыл все – с концами… А тут, неделя тому, пока ходил за хлебом, за овощами, проникли и туалет чем-то забили. Не проходит – и не че́кай, амбец. Так я часа четыре горячую воду в унитаз лил и лил помалу – пронесло, знаешь.

– А что сантехника не вызвал?

– Еще чего – наводчика… А то пришел – белые следы на полу. Уж я елозил, рассматривал – никак не от моей обуви, да и откуда бы… Хотят захватить квартиру.

– Да, сейчас и такое случается, но обычно с дряхлыми или с алкашами. А тебя еще женить можно. Поставь железную дверь с хитрым замком – у них такие имеются – и ни один жулик к тебе не войдет. Не первый этаж.

– А что, верно! – И задумался. – А ты мне денег дашь на дверь?

Болотин засмеялся, но тотчас сказал серьезно:

– Или квартиру вовремя не освятили… Ну вот, жаль не знал: надо было взять необходимое – я и отслужил бы молебен… А то пригласи любого священника, у тебя и церковь рядом.

Геша промолчал. Морща лоб, он быстро собрал и помыл под краном посуду. Вытер насухо стол и только тогда сказал:

– Иди, смотри. – Вышел из кухни и открыл дверь в спальную.

Болотин переступил порог: перекрестился с молитвой на иконы. Глянул на книги за стеклом, узнал одну из редакционных, но промолчал – без Владыки там многое растащили. Еще раз перекрестился и вышел. Вместе они прошли в кабинет. Здесь было столько книг, что Болотин засмеялся:

– Зачем и в читальню ходить: сиди – и работай.

– Так и делаю, – холодно согласился Геша.

– Ну, доложу тебе, в таком кабинете, то есть из такого кабинета должна выходить классика… Я за этим и приехал. Что готовое есть?

– Первый том двухтомника. – Геша вздохнул и глянул затравленно. – Работаю над вторым.

– Давай готовый, хоть краем глаза гляну…

Геша поджал губы и, меняясь в лице, молчал, как если бы родное детище на поругание требовали.

– А ты что, монах?

– Нет, не монах.

– А не женат. Как же тебя рукоположили?

– Я же говорил тебе: обет безбрачия принял.

– Это дельно ты напомнил: освятить бы.

– Сделаем. В следующий раз и освятим. Ты только мне голову не кружи: давай готовый том – без твоего согласия не увезу.

Они объяснялись на ногах один напротив другого и прямо глядели друг на друга, и в то же время, подпольно думая друг о друге, по крайней мере, в связи с происходящим:

«Добро? Добро, – соглашался Геша. – Но ведь добро, подминающее совесть, становится злом, как у Бердяева, кошмаром навязанного добра. Отвергается человеческая свобода, моя свобода, за которую Господь заплатил Своей кровью. Он навязывает добро, а меня унижает, да и так ли оно, добро это, мне необходимо?..»

А Болотин думал – и тоже с подтекстом:

«Вот и это по-своему смирение, ставшее формальным и как бы свидетельством правоверия. Такое смирение нередко приводит к положению, когда человек приравнивается к ничтожеству и ему остается самоподавление или бунт. Что же с Гешей? Наверно тихо бунтует…»

– А я в этот храм, который рядом, разок лишь заглянул: там поп советский, до сих пор наверно с удостоверением.

– Попридержал бы язык, если не знаешь человека! – возмутился Болотин. – Старый батюшка, отец Михаил десятку отсидел в лагерях при Советах. Сам ты с удостоверением партийным, а судишь – нельзя так.

– Нельзя, нельзя, – проворчал Геша, ушел в кабинет и возвратился с увесистой папкой, на которой было написано: «Г.С. Соколов. На память. Том I». – На, смотри, – и тяжело или обреченно сел напротив к столу.

Болотин развязал тесемочки папки, и на него глянула живая рукопись своим невыразительным титулом… Быстро пробежал предисловие – ничего любопытного – перешел к части первой. Здесь же было и оглавление: «1. Жизнь. 2. Человек. 3. Вера. 4. Неверие. 5. Церковь. 6. Бог. 7. Отечество».

Геша бегающими глазами следил за руками Болотина, и мышцы лица его передергивались, и когда Болотин неожиданно влез в середину рукописи, Геша ощерился, резко поднялся и ушел в кабинет – дверь на кухню оставалась открытой. Болотин вздохнул облегченно и начал читать: с первых же строк было ясно, что это текст с завихрениями. Читал он скоро, к тому же и увлекся – перекладывал и перекладывал страницы. Прошло двадцать, тридцать, сорок минут, и Болотин, не сознавая того, в какой-то момент прекратил чтение и как будто замер над рукописью… Какой-то неестественный сплав изумительных эссе-находок и невежества, и без малого на каждой странице гнев ума и безумия. Казалось бы, никак не совместимое, а тут рядом – и продолжает одно другим. Замечательная главка о Вселенских соборах и о Николае Чудотворце. Даже из нашего века: о Патриархах Сергии и Пимине подмечены неповторяющиеся характеристики. Однако начиная с Петра I и Синодального периода, с восстановления Патриаршества в 1917 году и по сегодняшний день, он холодно и осознанно, как гвозди в крышку гроба, вколачивал гнев в Русскую православную церковь… Нет, не всё подряд гвоздил, не в целом церковь, но так и прохаживался по патриархам. Понятно, здесь же под плетью оказалась и «Крестопоклонная» в Издательском отделе. В то же время он не знал Русскую зарубежную церковь, но подвергал суровой критике, как и белогвардейское движение, считая их всех революционными беглецами: «предали Россию – и смылись». Он не хотел и не соглашался с историческими условиями и необходимостью: не правое дело – и уже ни с чем не считался. Он и царя-страстотерпца хладнокровно обвинял в слабоволии и непонимании положения, когда он согласился остановить состав, следующий в бунтующий Петроград из-за того, что впереди на полустанке якобы поджидают бунтари… «Вот здесь и проиграл военную и революционную кампании», –