По грехам нашим - Борис Федорович Споров

домой. Всю дорогу так и гудело в грешном сердце: «Один пьянку устраивает на посту; второй благословляет неообновленческую ересь; третий готов перевести церковную службу на русский язык… Вот они, иерархи советской выправки – один Филарет Киевский что стоит! – и судила, стонала душа…

С того дня издательский дворец с картинной галереей, с дорожками и полировкой, с домашней церковью, с музеем и роскошными кабинетами уже не представлялся праведным великолепием, как если бы внутри завелась тля.

Вечером вздрагивающей рукой он записал на четвертинке бумаги:

«Видимо, достоинство находится или уживается между гордыней и тщеславием. И сгибающий всех к послушанию, сам невольно сгибается в послушании власти. Продумать тему».

И ударил ручкой плашмя по столу.

* * *

Работы прибавлялось, уже вскоре Геша был вынужден брать рукописи для прочтения и редактуры домой, работая по вечерам и в воскресные дни. И однажды он уже без сомнения решил: и это каторга – за жирную похлебку.

Решив так, он потребовал творческий день. Получил – среду. На некоторое время успокоился. Но среда пролетала бестолково: возился на кухне, а вечером опять же работал на журнал…

Назревал бунт.

Улучив момент, когда отец Георгий заглянул к нему в кабинет на чай и сухарики, Геша повел, ему казалось, издалека, а на деле заявил в лоб:

– Не правда ли, отче Георгий, творческому человеку в принципе обязательная служба противопоказана…

Болотин усмехнулся, пропустил через кулак свою жиденькую бороду, подлил в чашку горячего чая, поиграл по столу пальцами и тихо сказал:

– Соколову мало одного творческого дня – хочу два!

Геша и голову и руки манерно вскинул:

– Какой же догадливый, друже! Не отказался бы и от второго, но говорю-то я вообще: из думающих бескорыстно людей сделали кабальный пролетариат.

– Для человека главное молитва и труд – и все образуется.

– Да, но труд свой, а не подневольный!

– Но наш труд разве назовешь подневольным, если мы трудимся на церковь?

– Это частный случай… А как же талант? Закопать.

– И талант проявится, если он дан, и удвоится.

Геша поджал губы.

– Может быть у кого-то и так… А мне бы вот ходить день-два на работу, а в остальное время своим заниматься.

– Такого даже Владыка себе позволить не может.

– А что Владыка, у него вся жизнь здесь. Иного он не желает, здесь его трудовой дом с прислугой.

Отец Георгий вдруг хитро прищурился, так что и губы перекосились.

– Скажи, Геша, вот если я тебе предложу: неси, друг мой, готовую книгу листов на тридцать-сорок – я издам. Принесешь?

Геша понял, что его подловили. И для того, чтобы хоть как-то освоиться, долго наливал в чашку чая, причмокнул сухариком, отхлебнул и только тогда ответил:

– Нет, сегодня не принес бы, а вот через полгодика принес бы.

– Вот ведь как, а ты болтался по бездельным и надомным работам три десятка лет. А готового ничего нет: ни стихов, ни прозы.

– Я и хотел бы работать на контору, но чтобы и на себя оставалось.

И произошло непредвиденное и неожиданное: теперь отец Георгий побледнел, губы его мелко задрожали, он спешно достал из кармана подрясника капсулу с нитроглицерином, впрыснул дозу и негромко сказал:

– Понятно. Ты тогда и вовсе ничего не станешь делать. Да и книгу свою не сделаешь, будешь одно и то же перелопачивать. Ты хоть здесь отрабатывай должное. Место ведь не простое – Издательский отдел Московского патриархата. Вдумайся и смирись. Ты так и не научился работать на общее дело, значит, всю жизнь под себя гребешь. А время-то какое: церковь из поругания поднимать надо! Вот и потрудись…

И в момент паузы оба поднялись на ноги. Оба напряженные, но на губах у обоих как будто засвечиваются улыбки. И казалось, еще момент – и засмеются, обнимутся – шутки все это… Но капризно изогнулись губы, и Геша надменно ответил:

– Я, сударь, с юности честь имею… И когда тут раздавали европейские обноски, я с презрением отвернулся от них – для меня легче ходить в своем старье. Это к тому, Болотин, если я даже обязательной работы не выполняю, то мне и одного творческого дня не подлежит. А я человек, изволите знать, творческий, и тридцать лет не публиковался не потому, что плохо, а потому, что не так – и сегодня не так. Поэтому прошу присесть и выждать минуту.

Геша и сам резко сел за письменный стол и размашисто на большом листе писчей бумаги написал короткое заявление об увольнении по собственному желанию.

– Вот, отец Георгий, прошу удовлетворения.

Болотин взял заявление и, склонив голову, вышел из кабинета. А Геша начал обстоятельно собирать в дипломат и пакет все, принадлежащее ему. Минут через двадцать вошел Болотин, но теперь уже как обычно спокойный и уравновешенный. В руке его по-прежнему было Гешино заявление.

– Петухи, петухи… Может, раздумал? – с улыбкой обратился он. – Если обидел – прости.

Геша восклонился от пакета, напряженно вытянулся, вскинул руку и учительно погрозил указательным пальцем:

– Нет, сударь. Нет, отец Георгий. Нет, Болотин. Я решил. Я ведь Со́колов, – он особое сделал ударение на первом «о», – и принятых решений не меняю. Я убедился, что рядовому христианину в церковные пенаты не след входить. Веру утратить можно. Все – и ухожу.

И действительно, подхватил дипломат с пакетом и вышел мимо Болотина, не закрыв за собой двери.

«Достойно поступил, с честью вышел», – подвёл итог Геша.

8

И еще десять лет изо дня в день с вечера Геша зашторивал в домашнем кабинете окно и садился работать. Но если в былые годы он работал до двух, до трех часов ночи, то теперь редко переступал за двенадцать. Работал он не только над двухтомником философско-богословских миниатюр, иногда писал стихи, но даже не перепечатывал их на машинке, сделал и опубликовал в различных изданиях ряд статей, хотя гонорара нигде не выплачивали. Как беспомощная в старости домохозяйка или техничка с начальным образованием он вынужден был жить на нищенскую пенсию. Хотя человек работал, делал свое профессиональное дело, его все-таки публиковали, но демократической власти такие труды не были нужны, поэтому и без гонораров… Вот тогда-то, еще раз пережив на себе никчемность умственного труда, он и написал большую статью о превращении писателей, философов и всей самостоятельно мыслящей интеллигенции в нищенствующий пролетариат, в советских колхозников, которые годами работали за «палочки», чтобы при возможности все шарахнулись от земли, тем самым лишив Россию своего прокорма… Геша доказывал убедительно, что так при Советах формировалась новая рабовладельческая формация, когда вооруженное меньшинство космополитов имели все и больше, а