По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– А все-таки, если в двух словах…

– Не получится. – Помолчали в обоюдной досаде. – С раскола, с Петра Грозного церковь наша пошла на слом. И народ осиротел – вымирает, и церковь осиротела – за грехи Бог нас и оставил. Обновленцы одни что стоят, да и вообще…

Теперь уже и отец Михаил, видать, от изумления вскинул с проседью брови.

– Что значит – вообще? Уточните, ради Христа, для ясности…

Геша в кривой усмешке начал подергивать свою клочковатую бороду – и это значило: вошел человек в думу.

– Видите ли, я считаю, что священство, не говоря уже о епископах и выше, за годы советской власти были приучены госбезопасностью «работать» парно. И друг на друга доносили – и доносят, и на прихожан, и тайну исповеди нарушали и нарушают, и православие в экуменизм толкают, а там прямой сатанизм; и Патриарх благословляет на царствие Бориса, а точнее сказать – на разрушение отечества… Можно продолжать до бесконечности. Вы меня на Погодинке приметили, приметливый. Однако я, в голоде пребывая, от сытой жизни оттуда ушел. Вот я и не доверяю ни иереям, ни епископам, ни власти. К кому же мне идти во вражьем стане?

Оба молчали. И становилось тягостно, и хотелось молча расстаться.

– Тяжело, значит – кругом враги…

Геша так и стрельнул взглядом, но промолчал.

– Каков поп, говорили, таков и приход. Каков народ, таковы и клирики. Все вместе – все люди живые и грешные. Не решаюсь присовокуплять церковь. Господь и на земле был непогрешим, а церковь Христова… А мы грешные, все грешны – под игом, под пулей, но грешны, и в ваших словах доля правды есть, не скрою и соглашусь, но лишь доля. Да вы и сами об этом знаете. Православие планировалось истребить, и сроки намечались, сделать народ атеистическим – и зело много преуспели. Полагаю, и это вы знаете, что к 1943 году священство порасстреляли, епископов тоже – и по лагерям страдали. Но ведь церковь православная оставалась – и выжила, и это заслуга таких иерархов, каковыми были Страгородский, Семанский…

– Безусловно, – сам того не ожидая, прервал Геша, – подвижники всегда были и будут. Наверно и у Семанского по блокадному Ленинграду заслуги имелись, но как выбрать среди паршивой отары здоровую овцу? В любой храм зайдите: не служат Господу, а работают в церкви. Да, работают, как поденщики, чтобы содержать свои немалые семьи…

Отец Михаил перекрестился и тоже неожиданно спросил:

– А вы, случаем, молитвы не пишите?

– Как же – пишу…

– Я почему-то так и подумал. – И отец Михаил как будто освободился от тяжести. Он улыбнулся, добавил в заварку кипяточку из самовара. – А верно ведь старец Серафим Саровский говорил: с утра чайку из самовара обязательно надо, чаек, он душу омывает…

Геша равнодушно разглядывал бороду отца Михаила. Казалось, волос к волосу уложены – и белые пряди как будто стекали по русой основе. «Не то что моя, комолая», – подумал и тоже взялся за чашку.

– Это слишком сказано: «паршивая отара… не служат, а работают…» Но и такой грех наверно имеется. Особенно сейчас, когда выбора нет, клира не хватает, смотришь, заочно поучился – и уже диакон, а через год и священник. Крепости духовной и нет… А иногда до смешного: зашел я как-то неподалеку от Москвы в храм. Прихожане чинные – настоятель, оказывается, не проповеди говорит, а, воспитывая, отхлестывает прихожан… Запели «Отче наш» – хорошо поют, а диакон, этакий мордастенький да безбородый, как встал в позу вождя с приподнятой рукой, так и покачивал ею до конца и пел слишком замедленно. Лицо как оловянное, ни разу не осенил себя крестом – пенек пеньком… Так что, полагаете, он и вовсе без веры работает? Нет. Это все ещё от недоумения: как это он, молоденький Иванушка, и служит Господу в храме. Да и обращаются к нему: отец диакон… Все есть, но не все так плохо. И «советские попы» с лубянской пропиской вымерли или стали воистину пастырями, и епископат обновился, и в храмы мужчины пошли, молодежь пошла, а это признак живой веры. А вы, Геша, всю свою основную жизнь прожили под щитом партийного билета, привыкли таиться да так до сих пор и таитесь.

Геша в негодовании смутился, вокруг носа растеклась белизна.

– Вы вновь не за того меня приняли: я ведь не школяр семинаристский, я философ-богослов и к тому же мне за шестьдесят.

Отца Михаила, видимо, задрала такая гордыня, и он с добродушной улыбкой сказал:

– Право же, не доводилось встречать ни богослова, ни даже православного философа, кои на исповедь не ходили бы, не приобщались бы Тайн Христовых. Ведь это же отпадение от церкви. Можно считать себя королем испанским и в то же время оставаться титулярным советником.

Гешу так и коробило. Он уже напрягся, чтобы встать и уйти, однако из принципа удержал себя и по возможности спокойно сказал:

– И ты пророчишь, отец Михаил, втуне пророчишь…

– Можно ли мне, недостойному и грешному, пророчить? Я и всего-то семинарию окончил, и душа моя надорвана. А десять лет академии… и такое ли, знаете, уныние охватывало, хоть на запретку лезь… Лемешевский помог из круга выбраться: маловерие, сомнения – и страх перед собственной смертью; саддукейский грех преследовал… Владыка тогда мне и сказал: «Не унывай, Миша, быть тебе добрым пастырем-иереем, а я, грешный, митрополитом отойду…» У него сбылось, и я, грешный, стараюсь Господу и людям служить, а не поденкой заниматься. А о пророчестве вы ведь пошутили, правда, пошутили?

Отмолчался Геша. И оба молчали.

«Несчастный человек, всю жизнь страдает и бежит от людей – загодя никому не верит. Господи, все мы грешные, – подумал отец Михаил. – Вот и я один уже третий год, а на постриг до сих пор не решился… Прости, Господи».

Геша сознавал свою неприязненность к отцу Михаилу, и в то же время понимал и другое: поп этот антисоветский – особый поп. И в нем боролись два чувства: если так, то это первый, которому можно довериться, с которым можно быть откровенным; но ведь поп этот и диссидент, а диссидентов Геша даже мертвых ненавидел, потому как, считал он, диссиденты – жиды и жидовствуюшие. А от них добра не жди – одна потрава. Они скупили Россию за жвачку, за джинсы, а сами стали олигархами-миллиардерами – это и есть космополитическая власть, продолжающая начатую в 1917 году войну против народа.

«А за что он сидел? – неожиданно подумал Геша. – Хотя всё одно – он не