По грехам нашим - Борис Федорович Споров

наверно, подумал он прямо о своей смерти и содрогнулся. – Неужели так быстро, а я и не издал двухтомника и по Евангелию половину выкрали… я всегда думал о вечности, а упал посреди дороги. Всё, говорят они, может быть… значит, и умереть можно, а смерти нет… Да я и в поликлинику к врачам, не помню, ходил ли! Ничего, я жертвенно перетрудился – надо чаще отдыхать и ездить на природу… Это ведь московские штучки… А что если – вдруг! – и учинят здесь у меня погром… Позвонить Георгию, отдать ему на прочтение двухтомник. – Геша медленно поднялся со стула, припоминая, а где же мобильный телефон, он и вовсе не пользовался им после дверного замка. – М-да, в кухонном ящике, вместе с баночными крышками… Ждать, когда зарядится? Нет. Включу зарядку, возьму денег и схожу в аптеку на всякий случай. И пройду к отцу Михаилу – пусть придет и освятит квартиру. Я устал от происков – ведь замок с круглым ключом, человеку ломать дверь надо, чтобы проникнуть, хотя умельцы и этот откроют… Геша, Соколов, наверно, пора! – Вновь он резко поднялся, в груди кольнуло так, что он присел. – Осторожно, Геша. Аптека рядом и церковь рядом. – И вдруг ясно вспомнил, что говорил отец Михаил: не ходи, пока сердце не позовет, когда вера поведет и ты поймешь – пора… на исповедь и к причастию?.. Сейчас все и решу…»

За лекарства, указанные врачом, потребовали двести рублей. Геша едва язык не прикусил.

– Что, дедушка, денег нет? – с улыбкой спросила молоденька аптекарша. Геша кивнул. – А вот возьмите, хорошие таблетки, отечественные за сорок два рубля.

И Геша выкупил за сорок два рубля.

– А как знать, когда глотать таблетку?

– Утром, вечером – там написано… Голова начнет болеть… Тонометр купите, измерять давление – есть вот дешевые, отечественные, по триста двадцать рублей. Или в поликлинику – там проверят… Кто как приспосабливаются.

– А если не приспосабливаться?

– Я же сказала: утром и вечером!

Геша вышел из аптеки: постоял, помедлил на тротуаре – на небе тянулись редкие облака, а от четырех промышленных труб за железной дорогой шлейфом волокся бурый дым, вдалеке образуя то ли сгустки копоти и дыма, то ли грозовые тучи. Воздух насыщен выхлопными газами, но деревья, еще совсем недавно мертвые после зимы, зазеленели. А вот детей на асфальте под солнцем нет, дети в классики не играют, нет детей – перестройка съела.

«Какую прелесть, какое чудо, а люди не сознают этого – перестривают, – вздохнув, подумал Геша и неспешно пошел в сторону церкви. – А что я ему скажу? Я скажу ему так: «Благослови, владыка. Пора. Сердце говорит: пора. Прими меня в объятья Господа. А еще приди и освяти мое жилище, устал я от нечистых». Вот что я ему скажу. – И воображал, как отец Михаил обнимет его и скажет: «Вот и ладно, Геша, изволь явиться. А жилье твое очистим и освятим». – Шел Геша, а мысли и думы так и убегали восторженно вперед: – Приду домой и позвоню Георгию. Скажу, приезжай и бери мой двухтомник, да благослови – где издать? Пора. Ты ведь не только однокашник, но и служитель, и цензор», – думал и уходил мимо бетонных коробок, и не замечал, как пошаркивает по асфальту подошвами.

Перед храмом он воздел руку, мысленно возгласив: «Это я – Соколов», – снял старенькую кепку и вошел в притвор. Не видя никого, кроме женщины за ящиком – она влажной тряпицей протирала прилавок, обратился к ней:

– Скажите, а служитель в храме?

– Нет, к вечерней еще не подошел – рано. А вам которого – у нас ведь двое батюшек.

– Мне Михаила.

Женщина сжала в узелок губы и с дрожью в голосе ответила:

– Вы, видать, давно у нас не бывали. Батюшка Михаил на покое, осенью будет год как. Нет батюшки, нет отца Михаила. – И она благоговейно перекрестилась.

«Осенью год… неужели четыре четверти… вот и сказал – все сказал… вот и примирил, и квартиру освятил…» – Геша повернулся и молча вышел. Домой он возвратился отяжелевшим. Рыся терлась об его ноги, он склонился, чтобы погладить ее, и ощутил, как в голове что-то жидкое колыхнулось и виски сдавило. И все же он погладил Рысю, прошел на кухню и впервые выдавил из упаковки таблетку и запил ее заваркой из дудка чайника. Сел, положил руку на стол, Рыся вспрыгнула на колени, и он в забытьи гладил свою больную подружку. На столе под рукой заряжался мобильный телефон. Геша смотрел на него и не мог понять, зачем он включил зарядку – кому звонить?.. Прошло десять-двадцать минут после таблетки, и в голове как будто прояснилось. Он вспомнил, что надо позвонить Георгию, чтобы взял двухтомник «На память» – и распорядился! «Надо издать, хотя бы, даже лучше, первый том, а второй – в набор. Пора – все может быть», – тягуче еще соображал Геша, а рука невольно тянулась к телефону. Он выдернул из телефона зарядку, нажал кнопку записной книжки, нашел «Георгий моб.» и нажал кнопку связи. Через несколько секунд женский голос механически ответил: «Телефон отключен или находится в зоне недосягаемой связи». Геша вновь переключился на записную книжку – «Георгий служ.». И вновь нажал на связь. И телефон ожил.

– Алло, слушаю вас, – ответил мужчина. – Алло, – повторил он.

– Георгий, это ты? – осевшим голосом спросил Геша. Мужчина поперхнулся, помолчал, пробормотал что-то непонятное и, наконец, спросил:

– А кто его спрашивает?

– Со́колов спрашивает… товарищ по институту.

– Вот ведь как… Знаете, отца Георгия нет, зимой мы его проводили… Кстати, он принял постриг, так что отпевали и поминаем иеромонаха Серафима.

– Кого отпевали! – гневно закричал Геша.

– Вы успокойтесь, – строго предупредил мужчина. – Отпевали отца Георгия Болотина, или иеромонаха Серафима.

Геша непроизвольно прервал связь.

«Вот и отрецензировался, – потерянно подумал он. И вдруг в него как будто вселилась радость: – А я живой, вот – живой, давление, а живой, и еще тридцать лет проживу!»

* * *

Чувствовал Геша себя больным и ослабленным, затылок так и оставался тяжелым. Решив отлежаться, уже с вечера он зашторил окно, разобрал постель, лег и, удивительно, как будто тотчас уснул. Проснулся без четверти двенадцать. Рыся спала на ногах поверх одеяла. И первое, что подумал он: «Как же это я не разумел, что могу уподобиться Георгию или Михаилу… Это Господь бережет меня: их нет, а я остался и останусь… Не городи дурь: душа моя, где ты?.. И тогда все: квартира, книги, рукописи окажутся в руках демократических шакалов… И некому мне оставить все это. Конечно, если