По грехам нашим - Борис Федорович Споров

С субботы на воскресенье он почему-то никак не мог уснуть. Заранее в «брюхатый» портфель положил второй том двухтомника, а ночью в бессоннице, поднявшись с постели, прошел в кабинет, сунул под диван первый том в папке – и книгой протолкнул папку подальше, чтобы не видно и так просто не достать. Лег на диван, но сна и здесь не было, думать уже ни о чем он то ли не мог, то ли не хотел. И лишь после четырех Геша как будто забылся во сне…

* * *

Ему было зябко, и он все выше натягивал на себя одеяльце. На рабочем столе горела настольная лампа, когда-то он принес ее из институтского общежития. Нет, не украл: спустился на площадку под мусоропроводом и выбрал из кучи бумаги три разбитых лампы, здесь же разобрал, чтобы из трех скрутить одну – очень уж удобные лампы; но беспощадные вандалы, особенно подвыпившие заочники, крушили все подряд. Сорок с лишним годков служит настольная лампа, и Геша любит ее не менее, чем креслице рабочее… Но на этот раз светила лампа ровным светом, высвечивая и потолок, и все углы, привнося в кабинет обманное созерцание.

Собеседник прохаживался от окна к двери, или садился в креслице к рабочему столу, продолжая длившийся разговор. Был он строен и изящен, этот собеседник, хотя и не совсем молодой человек. С аккуратной стрижкой, чисто выбритый, в кителе с погонами «старлея»; хорошо отутюженные брюки и австрийские модные туфли «утюжки». Две верхние пуговицы кителя расстегнуты, и это придавало ему домашний облик. Ах, как легок он на ходу, как весь он изящен!

– Ну что, Герасим, хорошо живёшь – лежи и отдыхай! И куда это ты лыжи востришь?

Геша усмехнулся:

– Видишь ли, пора… На вершину, ближе к вечности… Вот и вострю лыжи, чтобы успеть к раздаче, а в общем – туда, куда ближе к какому-то концу всех влечет.

– О каком ты конце?! – Собеседник сел в креслице, положил на стол левую руку, правой манерно жестикулируя. – Тебе что, мало того, что ты никогда не болел, так ведь у тебя и впереди еще целая жизнь.

– Это даже очень хорошо – и то, и другое. – Геша улыбнулся и прищурился. – Только вот я всю жизнь не ходил к «лубянским» попам, а теперь трудно объясняться – отпал.

– Ну, старик, ты святее Папы Римского решил стать. А как ты всю жизнь прожил – или маразм прихватывает?

– О чем это ты?

– Да все о том. На земле-то мы, по крайней мере, хозяева, князья! Ты вспомни, как жил, вот так и теперь живи! Герасим, ведь ты же смолоду членом КПСС был, а втихаря на всякий случай крестился, даже молитвослов читал. Чтобы и рыбку съесть, и на зорьке выспаться. И сегодня! Для чего-то ты хранишь партийный билет – там, заметь, где раньше Евангелие хоронил. На всякий случай? И лыжи востришь тоже, поди, на всякий случай. Ну, сударь, если на такой широте спросит поп: когда причащался? – А месяц тому, – отвечай уверенно. И пожмет «краба» тебе твой поп.

– Так ведь, мил человек, восстанешь не перед попом – перед Богом.

– Тем более! – воскликнул Собеседник, и руки распахнул. – Ты в душе-то поплачь, что за всю жизнь разок причастился из уважения к Пимену, а попу соври, если не доверяешь ему. Ах, Герасим, мозга твоя усохла, воды много болтается в голове…

– А у тебя что болтается? – проворчал Геша.

– У меня язык болтается, но это, чтобы тебя вразумить.

– Вразуми, если так: я вот всю жизнь пытаюсь умом понять Бога – и не могу. Может, и по этому случаю удовлетворишь? – сказал Геша, а под одеялом сложил кукиш.

– А почему бы и нет. – Собеседник взял со стола сигареты, и курил он так изящно, что Геше скоро захотелось тоже закурить. Даже поташнивало от желания – как от голода. – На два метра по долготе все равно с курса свалишься. Слушай и разумей, Герасим: на земле и для земли надо жить красиво – для себя жить. А ты, старый петух, как тебя там, в Староконюшенном приложили, всю жизнь на подсосе. Ты же впроголодь жизнь прожил!.. А ведь ты, Герасим Степанович, гений! А пишешь, пишешь – и не печатаешь, то есть не издаёшь. Прячешь сам от себя рукописи – и не находишь. Или фарватер пересох?

– Меня извели эти враги. Они изводят меня…

– Да это я и шатаюсь, чтобы тебя уберечь… А ты все равно на стены лезешь. Куда вот ты намерился нести свой двухтомник? – И сам же ответил: – К монахам или к попам. Уж такого я от тебя не ожидал! Ты прочти, что там пишешь! Да они тебя за это анафеме предадут! – И засмеялся, одновременно покашливая. И Геша оробел: правду говорит – там ведь Страшный Суд для церкви. – Не туда несешь! Неси демократам, жидам неси! Напечатают и гонорар получишь. А то пишешь для одних, а несешь другим. Ты отупел в одиночестве… А жить надо на полную широту!

– Поздно уже пыжиться, хвост распускать. Теперь на долготу время.

– Ну, Герасим, это упадничество. Ты все прячешься, хоронишься, даже имя свое подменил – инкогнито, Геша! Какой ты Геша? Ты гений – Герасим Степанович Со́колов. Так тебя и станут величать, если свой двухтомник по делу определишь.

– Да они же шкурники, они обманут…

– Тут уж свой умишко не теряй… Нет, ты прочти, прочти – и подумай: куда нести? – а уж потом неси. – Собеседник поднялся и звучно ладонью постучал по сиденью креслица: – И напиши «Исповедь» за всю жизнь, как Руссо, как Толстой писали!

И Геша пришел в восторг:

– Слушай, это же здорово! Идея! Исповедь за всю жизнь!

– А то! – Собеседник вновь ходил по комнате и кадил табаком.

– Обязательно напишу!.. Вот по Евангелию кончу и засяду за исповедь.

– Не валяй дурака. Евангелие… Это дело попов. А так кто ни возьмется, или бросит, или отправится по долготе, поэтому и нет написанного.

Геша молчал, что-то ему здесь не нравилось. Он полюбил Евангелие за время работы, читал ежедневно и никогда не думал, что писать о нем – дело лишь попов. А если никто не написал из светских, то первый – он!

– Ты не востри лыжи, не востри, никуда не ходи: делай, как я тебе говорю – не ошибёшься.

– Нет, и все-таки я