По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– Да уйди ты, ради Христа! – наконец в гневе воскликнул Геша и оттолкнул Собеседника – и старлей исчез, а Геша открыл глаза.

* * *

Он озяб. В комнате было темно и тихо.

– Надо же, – уже наяву сказал Геша, – себя во сне видел, да молодого, в форме…

Поднялся, включил свет – начало шестого! И пока он одевался, умывался и приводил свою бороду в порядок, разговор с собеседником все звучал в его голове, и он невольно узнавал в нем свои повседневные рассуждения в мимолетных мыслях – и только «Исповедь» заставляла его вздрагивать: идея!

Оделся он маскировочно, прихватил «брюхатый портфель», прикрыв глаза, подумал: «Господи, благослови», – и вышел к лифту, закрыв дверь на два замка.

Уже в лифте далеко в подсознании Геша усомнился: «И правда, куда еду, кому везу? А вот «Исповедь» – изумительно! В этой форме можно поучительно раскрыться».

Престранно одетый, Геша, пожалуй, выглядел подозрительно, но во дворе никого не было, хотя окна многих квартир были уже освещены. Под ногами мокро; снежная изморось неуютно шелестела на голове и спине. Светильники на столбах были еще включены. До метро десять-пятнадцать минут – это точно к открытию. И Геша пошел. Но с каждой минутой он укорачивал шаг, а на полпути и вовсе остановился.

«Куда я, к кому? Болотина нет – и никого я там не знаю. Господи, отдавать рукопись в чужие руки – оплошно: да за одну только оценку монахов и монастырей они распнут меня на стене – и размажут… И начнут руки выкручивать, или наложит епитимью хотя бы за то, что я для мамы сам вычитывал Литургию и причащал ее хлебом с крещенской водой из-под крана… А еще зачем? Для общего дела? Нет, какое общее – я один, всё остальное – дым… – Дунул ветер, из темноты неба посыпалась крупа: крупинки льда попадали за воротник, за шарф – и уже несколько холодных капель добрались до тела. А Геша понурый все стоял и, представлялось, уже ни о чем не думал. – А «Исповедь» я напишу, и все прочтут мою исповедь, и Господь простит и оценит меня… Интересно, Святой Дух исходит от Отца, у католиков – от Отца и Сына. А ведь в Евангелии Христос дунул на апостолов и сказал: примите Духа Святаго… Это – от Сына? Или через Сына, малый задаток?.. – Прошел первый прохожий с оглядкой на странного человека, на Гешу, и уже вскоре потянулись люди редким гуськом к метро. – Нет, не поеду, и погода мокрая, и одет я, и они следят за мной – вечные враги. В другой раз». – Геша развернулся и так же медленно побрел к серому кооперативному дому.

Когда он задвинул за собой дверной засов и включил свет, то ахнул: портфель его был расстегнут, и папка с рукописью намокла.

– Да я и сам весь мокрый, – простонал Геша. – И ноги мокрые, а только вышел – могу простудиться со своим вечным насморком. – И это звучало как оправдание собственной нерешительности.

Быстро разделся, сбросил хламиду с поясом на пол, снял туфли: носки действительно были с пятачками проникшей влаги… Извлек из чрева портфеля рукопись и скоро, мелкими шажками, прошел в кабинет. Развязал тесемочки – ничего, рукопись сухая.

У окна стояла прислоненная тросточка, которой он передвигал на окне штору, быстро прошел к дивану, запустил в узкую щель под диваном эту тросточку, загребая, прихватил и поволок рукопись. Но что-то зацепилось еще – и Геша, приложив силу, вытянул из-под дивана две папки. И странно, он почему-то даже не удивился, не возрадовался, что вторая папка была с рукописью первой части по Евангелию. Он взял обе папки, положил их на стол – и только тогда ему стало радостно, даже руки затряслись. «Надо чайку горячего, иначе простужусь… Как же хорошо, что не поехал… О, мыслитель должен быть свободен не только от обстоятельств и закона, но и от Самого Бога… Человек – сам Бог. Так и в Евангелии сказано: вы Боги!» – Он тихо захихикал, потер для согрева ладонью ладонь и засеменил на кухню, чтобы поставить на плиту чайник.

В кухне его ждала Рыся, старая хромая кошка.

2006–2007 гг.

Виктория Викторовна

Глава первая

1

Полвека, как сложились приятельские отношения писателя Романова, Олега Васильевича, и доктора медицины Градова, Льва Дмитриевича. Встречаются они чаще у Романова.

Романов вдовец. Жена Любаша скончалась лет пять тому. У сына и дочки свои семьи, но они опекают отца, заботятся о нём, любят его. Да и как иначе, ведь он отец и в нужный час отдал детям всё, что имел – квартиру, накопления и даже библиотеку. Переселился со своим архивом, печатной машинкой и с сотней любимых книг в бетонную однокомнатную «хрущевку».

– О лучшей старости я и не мечтал, вот Любаша моя рановато ушла, – при этом Романов обычно вздыхал, отвечая на вопрос: «Как жив-здоров?»

Чаёвничали они обычно в комнате. Здесь же можно было отдохнуть, не прерывая разговора. Так и на этот раз, уже скоро Градов прилёг на диванчик, Олег же Васильевич продолжал:

– Виктория Викторовна – женщина самобытная. Но пока дело даже не в ней, я говорю о несовместимости издателей с христианским миросозерцанием в художественной литературе. Против никто не выступает, но даже так называемые православные издательства относятся к рукописи заведомо настороженно и предвзято. Вот если что-то исторически-реальное, о пострадавшем или расстрелянном иерархе – посмотрим. А художественное – нет, а вдруг что-то не так, тираж и не разойдётся. Мало того, что не выплачивают гонораров, так ведь и вовсе не издают… В шестидесятых-восьмидесятых годах я не мог печататься по причине атеистической идеологии. Авантюристы от политики раскрутили перестройку: вчерашние издатели коммунисты-комсомольцы перестроились в православные. Только ведь закваска-то осталась прежняя. Приходишь к ним «из семидесятых годов»: о, это устарело… Автор жив, а рукописи устарели – перестройка… Хорошо. Вот, новое… Не годится, энергетики мало (до сих пор я так и не понял, что это значит!), не современно. Сегодня роман не должен превышать пяти-шести листов – читать не станут…

Ты знаешь, я привык к этому и в двадцатом веке: как работал, так и работаю – мне перестраиваться не пришлось. Не печатают – тому и быть. Господь притормаживает – не время. А уж если совсем затормозит, стало быть, брак в работе. А ведь желание