По грехам нашим - Борис Федорович Споров

отдать людям свой труд, свои утомительные дни и ночи, не уходит. Пока силы не оставят, так и шваркать по издательским коридорам и кабинетам, как будто не ты им, а они тебе.

Романов улыбнулся и принялся по-особому заваривать чай. Борода и усы, пока ещё не сплошь седые, подчёркивали в нём волевого и даже мужественного человека. И роста он выше среднего, и крепок. Болезни и его источали, но Романов умел хотя бы внешне одолевать недуги. Ходил не сутулясь, голову носил гордо. Не терпел суеты и поспешности, и никогда не повышал голоса. Казалось, за долгий вечер ни один нерв в нём не дрогнет, но Градов-то профессионально видел, какие страсти могли бушевать в сердце приятеля.

– Ты, Лев Дмитрич, знаешь, ходил я, ходил по редакциям впустую – и уже начал посмеиваться над собой. Но тут оставил я в одном издательстве четыре повести – листов на двадцать. Дело осенью – приходите весной, до этого не сможем определиться, финансовые затруднения. Отвечаю: если доживу – приду… Дожил. Пришёл. Рукопись еле нашли: надо было заранее позвонить.

– А, это вы – Олег Васильевич?! – возрадовалась редакторша. – С вами всё ясно. Вот.

– И что же, простите, ясно? – спрашиваю. – Да вы хотя бы стул предложили. Не по возрасту мне на ногах перед вами.

Фыркнула не то с усмешкой, не то раздражённо. Крутнула ягодицами в джинсах, принесла откуда-то шаткий стул, стукнула рядом. Поблагодарил, сел.

– Так каким же образом со мной всё ясно?

– Да таким и ясно – не пойдёт. У вас всё консервативно, и «Господи» на каждой странице. И язык, и стиль, и сюжеты писаны-переписаны, никто читать не будет. Мы ведь в новом времени живём, можно сказать, новую эру мотаем, а вы в девятнадцатом веке гуляете…

Улыбаюсь и говорю:

– Так уж будьте любезны, с вашей высоты подскажите мне, как следует писать, чтобы не писано-переписано было? Я готов выслушать.

Она не задумалась:

– Вот Дорофеева мы издавали, Пошлякова; Плёвин наш автор, Аксёнов – читайте, учитесь. Могу и ещё назвать.

– Нет, – говорю, – не затрудняйте себя. С вами тоже всё ясно… Скажите, сколько вам лет?

– У женщин этого не спрашивают! – И губы задрожали. – По крайности, тридцати ещё нет.

– Понятно, – и улыбаюсь, – опыт у вас богатый… Но как вы можете предлагать за образец того же Плёвина, когда у него на каждой странице нецензурные слова и выражения. Такая литература во всём мире называется «бульварной».

– Да хоть как назови – покупают, читают, значит, и навар идёт.

– Сударыня, но ведь мат!

– Какой мат? Разговорная речь – выразительные средства. Ведь употребляют же люди эти слова?! Вот и прекрасно. И писатель для выразительности употребляет. А как бы вы хотели при свободе слова?!

– Я как? Я хотел бы иначе, – говорю. – Литература призвана служить нравственному идеалу…

Она поднялась на ноги, выхватила из пачки сигарету, прикурила и жадно затянулась.

– Ну, достали вы меня. Хватит. Вот ваша рукопись, ну никакая… Я кончила.

– Благодарю за откровенность… Значит, достал? А я и не доставал – писано-переписано. Кончила – всех вам благ…

Взял папку с повестями, вышел в коридор и неожиданно засмеялся вслух. Пристроился на радиаторе отопления, расстегнул портфель положить рукопись, а сам всё посмеиваюсь да приговариваю:

– Ну, желтый дом, писано-переписано… С ума сойти…

И вдруг за спиной голос:

– Простите, вас что – не поняли?

Поворачиваюсь с удивлением: передо мной красивая женщина лет около сорока. Аккуратно сложенная, рослая, лицо красавицы в опушке русых волос, с печальными большими глазами. И вот что ещё поразило: одета в женское платье – и со вкусом… Говорю:

– Что вы, напротив, мне сказали, что со мной всё ясно. И что мат в литературе – это выразительные средства! Новое в литературоведении!

Она усмехнулась:

– Есть и такое мнение… Зайдите ко мне. – И развернулась к двери напротив.

– Помилуйте, зачем? Рукопись я уже получил.

– Я заместитель главного редактора. Мне кажется, произошло короткое замыкание…

Вот так я и познакомился с Викторией Викторовной… Да ты никак уснул, Лев Дмитрич?

– Нет, слушаю, и даже догадываюсь, что эта дама предложила тебе оставить повести ей для прочтения.

– Действительно… Поднимайся – я заварил с долей зверобоя и мяты.

– Оценим сейчас. – И Градов неуклюже поднялся с диванчика.

– Она даже разговорила меня. И даже неожиданно спросила: «Олег Васильевич, а вы верите в Бога?..»

– Как врач-психиатр, могу тебе доложить, что ваша Виктория – человек не вполне адекватный… Она должно быть крайне деловая и эмоциональная… Таких сегодня называют трудоголиками.

– Может быть… Не думал об этом… Она, действительно, тотчас потребовала рукопись. Я воспротивился.

– Но ведь я заместитель главного редактора. Оставьте – через неделю я вам позвоню…

Предложила по чашке чая, какие-то крендельки-сладости. Трещал телефон, и она, хмуря брови, резко отключила аппарат. Так что в тишине попили чая, поулыбались друг другу. И она проводила меня до двери…

– Мне кажется, друг мой, Олег Васильевич, в наши дни, в сорок лет на столь разбитной службе, где книги с матом издают, трудно встретить вот такую учтивую и проницательную женщину. Она или старше лет на двадцать и у неё переходный период, или с отклонениями, что, впрочем, часто не мешает в работе. Но то, что она волевая – с гарантией.

– Я, Лев Дмитрич, об этом не задумывался: я изучал её как будто застывшее лицо с ужасно грустными глазами.

– «Ужасно грустные» глаза не могут быть, писатель, психическая несовместимость.

– Современный сленг… А вообще, надо следить за речью, ты прав… И представь, на следующей неделе звонит:

– Я прочла рукопись. И уже принято решение – будем готовить. Если вы здоровы, приезжайте: надо решить технические вопросы и подписать договор.

В недоумении я только и смог сказать:

– Помилуйте, так скоро?!

– А зачем, – говорит, – в дальний ящик откладывать? Сегодня-завтра я жду вас… да, захватите с собой паспорт. – И тотчас: – Извините, ко мне пришли…

Технические вопросы заключались в том, что сегодня издатели принимают рукописи в электронном виде. А мои повести на машинке. Вот и надо было заплатить девчушке, чтобы она перевела всё это на диск. Договорился… Лев Дмитрич – не спи!

– Не сплю… Договор-то получил?..

– В том-то и дело! Чудо, да и только… Пока ждали подписи начальства, мне очень хотелось узнать, почему дело моё так круто повернулось? Но она вяло улыбалась и молчала. Я даже бесцеремонно спросил:

– Виктория Викторовна, вы так красивы, но почему ваши глаза печальны?

– Причины есть, но это мои личные нескладухи, Олег Васильевич. А за «красивую» благодарю…

– А у меня, – говорю, – дочка внука родила,