По грехам нашим - Борис Федорович Споров

днём или на ночь глядя. Когда возвращалась, куда, откуда, Юрий Николаевич не знал и знать не хотел. Переселившись в детскую комнатку, иногда он терял время – засыпал, просыпался, и если в квартире было тихо, он улыбался, перекусывал тем, что находил в холодильнике – и отправлялся на службу или вновь погружался в домашние чертежи.

Так и катилось время. Казалось даже, что все были довольны сложившимися взаимоотношениями. Но в то же время зрела и подпольная жизнь. И когда Машу определили в ведомственный круглосуточный детский сад, жизнь началась заново.

* * *

– Я не просто надеялась, но была твёрдо уверена, что я – поэтесса, и не рядовая, а с большим будущим, и уж никак не ниже Ахмадулиной… а то и вровень с Ахматовой. В девятнадцать лет меня публиковали в «Юности», в «Октябре». Я побывала на совещании молодых писателей, надеялась издать книжку, быть принятой в Союз писателей – и после университета на Высшие литературные курсы при Литинституте… И не знаю, так уж естественно или сказались замужество, ребёнок, но когда я разгрузилась от забот и села за стол, чтобы творить… Знаете, Олег Васильевич, поначалу я только растерялась. Думала: ничего, надо лишь вписаться. Вот и сидела до одурения, до слёз, но ни строки достойной… Муж бирюк, творчество не идёт, жить достойно не на что. И вот тогда только поняла, что пережила трагедию – и физическую, и душевную: я возненавидела одновременно и мужа и творчество. Чтобы себе досадить, пошла работать редактором в «Воениздат» – понятно, папа пристроил. Год работала – не понравилось, народ консервативный. Да и тянуло меня к стихам. Перешла в «Молодую гвардию», в редакцию поэзии. И на какое-то время ожила…

* * *

Что значило «ожила» для красивой молодой женщины, которая возненавидела своего мужа-«старика» – ему вот-вот сорок, и он не замечает не только её красоты, но порой и как женщину не замечает?.. А тут ещё проруха – понесла вторично! Как лань бежала она на аборт, не ведая, что в первый и в последний раз. Но зато именно тогда осознала себя хозяином положения: не она при муже, а муж при ней!.. И это чувство возвысило её в собственных глазах.

В «Молодой гвардии» издавались многие одарённые поэты – молодые и говорливые. Они приносили Виктории цветы, коробки конфет, марочное вино и даже Армянский коньяк – и непременно без лести восхищались её красотой, и через одного ухаживали за ней. Но пригласить ухажера на вечер было некуда – и ухажеры не приглашали. И, в конце концов, вошла Виктория к мужу в боковушку для объяснения. Он, разложив на фанерной подкладке на полу три склеенных листа полуватмана, елозил на коленях вокруг, что-то отчёркивая, обозначая, заостряя стрелочки указателей.

Юрий Николаевич воздел на жену взгляд и, откидывая руку к чертежу, весомо сказал:

– Красавица какая, а?!

Виктория нервно засмеялась:

– Да не красавица – каракатица!.. Ты и жену не замечаешь, хотя она не страшнее твоей каракатицы.

Юрий Николаевич сдвинул брови и недоумённо сказал:

– А что её замечать – конструкция долговременная, устоявшаяся… А «Каракатица» – существо новорождённое, не окрепшее. В этом, я полагаю, разобраться можно…

Теперь Виктория сдвинула брови и капризно изогнула губы:

– Вот я и разобралась: мне надоело любоваться «каракатицами» и твоим затылком. Не пора ли нам по своим углам разъехаться, чтобы найти время подумать, а стоит ли вообще съезжаться?

– То есть, как я понимаю: ты предлагаешь развод. Не так ли?

– Ты догадливый.

И Юрий Николаевич, показалось, даже поспешно ответил:

– Я понял. Хорошо. Сегодня я соберу свои рулоны и что там ещё, тряпки, что ли, а завтра перееду к родителям. Ты разрешишь мне взять свой стол? Он раздвижной – две чертёжных доски можно ставить…

– Бери что хочешь – так жить я не могу.

И Юрий Николаевич действительно на следующий день погрузился в грузовик и, даже не повидавшись с дочерью, уехал к матери. Его отец в это время умирал в 1‑й Градской больнице.

Виктория привела в порядок квартиру, и уже на той же неделе у неё в гостях побывал восходящий молодой поэт, выпускник Литературного института.

* * *

– А вы, Виктория Викторовна, не задумывались о том, что «старика» вашего следовало бы, прежде всего, полюбить и довериться ему…

– Не знаю – я же не акробат. Я, молодая, красивая, мне были необходимы как воздух любовь и внимание… А в общем, понятно, это ведь дела давно минувших дней. Тогда Маша только в школу пошла, а теперь уже третий раз взамуж – она выделила это слово – нацелилась. Полжизни!

«Ясно, она и сегодня красивая, – рассудил Олег Васильевич, горько в душе негодуя. – Нет, женщине нельзя быть чрезмерно красивой. Нетрудно понять, как раскручивалась её жизнь после «старика». Да ещё возомнила себя будущим классиком в литературе. А пишущая братия, эх, липучая, мёртвую уговорят…»

– Представляете, до тридцати семи лет я жила одна, то есть без постоянного рядом мужа. И всё это время болела дочь… Тогда же в один год скончались родители. – Виктория Викторовна прикрыла трепетные веки, вздохнула с содроганием. – И всё это надо было пережить.

«И вот так сохраниться, наверно очень заботясь об этом», – в свою очередь подумал Олег Васильевич.

Я сидел, как старый идиот, в совершенном недоумении: не мог понять, зачем понадобились я и этот откровенный разговор? И в сердце моём гнездились противные чувства: то я смотрел на неё с презрением, то жалел и даже любил стариковской любовью, которая обособляется в особую чистую категорию, – мне хотелось приласкать её, утешить. Но бред в какой-то момент рушился, и я вновь восклицал: «Да к чему всё это?!»

– Дважды Маша начинала учиться в институте, окончила каким-то чудом два курса библиотечного факультета, а после моих родителей наотрез отказалась жить со мной в одной квартире. Причём она отвратительно, с издёвкой хохотала, повторяя с выкриком обычно одно и то же:

– Да это как же в одной берлоге две таких красивых бабы уживаться будут?! Да они глаза друг другу выцарапают! – запрокидывала голову и хохотала, хохотала, бессовестно и нагло.

А то как-то вдруг умолкала, впадала в бесстрастное уныние, что могло продолжаться и неделю, и месяц.

Я много работала, тем самым ограждая себя, и тосковала в фешенебельной квартирке, не зная, что делать, как распорядиться своей жизнью, собой. Ведь по моим годам, тогда уже и мужу должно бы перевалить за пятьдесят… Однако всё в жизни случается вдруг – вдруг и влюбилась: ему только-только исполнилось двадцать семь. Мы сошлись, но