По грехам нашим - Борис Федорович Споров

регистрацию я откладывала, меня пугало то, что теперь уже я старше мужа на тринадцать лет. Мою «отложку» он воспринял по-своему, но со временем стало ясно, что он не муж мне, а приживальщик. Мы жили каждый сам по себе, но на ночь сходились вместе – даже в свободные от работы дни режим не менялся.

* * *

Виктория Викторовна надеялась, что от молодого-то «мужа» она уж непременно понесёт, и надеялась рискнуть, хотя жерновом на шее висела дочь. Она окончательно выходила из повиновения, зато тотчас являлась, как только кошелёк пустел.

– Мне денег, – коротко оповещала Мария и, не сняв верхнего платья и обуви, садилась на первый попавшийся предмет – будь то кровать или журнальный столик.

– Но ведь ты получила от меня достаточно денег. Тебе их должно бы хватить до конца месяца.

– Все. Мне денег, – упрямо повторяла Мария.

И мать знала, что дочь с места не сдвинется, пока не получит очередную сумму сверх пенсии. Или начнет во всё горло хамить, а то схватит дорогостоящую безделушку и погрозит тотчас разбить или выкинуть в форточку.

А теперь ещё и молодой «муж» нередко говорил:

– Вика, я истратился, ты не отстегнёшь мне, ну, сколько можешь? Через неделю у меня гонорар.

И она «отстёгивала», теперь уже с раздражением задумываясь над тем, а как бы и «пристегнуть» надёжнее молодого жеребчика. Даже такая мысль закрадывалась: сменить паспорт с десятилетним омоложением, дать паспортисту конвертик и объяснить дело – тогда смело и зарегистрироваться и непременно понести. Но и это оказывалось бредом: ни первого, ни второго не высвечивалось.

А время шло. И уже на втором году сожительства произошла наиглупейшая штука. Уходя на службу, когда «муж» всё ещё отдыхал от ночного переутомления, а он работал только по ночам, Виктория Викторовна, перебирая сумочку, выложила и забыла на столике паспорт. И когда ближе к полудню, поднявшись, «муж» направился в ванную комнату, то и обнаружил эту рассеянность.

– Ишь, кляча старая. Она регистрироваться воздерживается. – И засмеялся откровению. – Теперь и я воздержусь…

Похоже, он даже возрадовался: ведь в любой час он может разрушить настоящую жизнь – сдать ключи и помахать ручкой. Однако «семейная история» получила неожиданное развитие и продолжение.

Однажды, когда Виктории Викторовны не было дома, а её «муж» готовился в бега по редакциям, пришла Маша. И сердце поэта возликовало – красота и молодость! Впрочем, и Маша возликовала, и они в тот же час пришли к соглашению – в тот же день поэт переселился в квартиру к Марии.

Глава третья

В компьютере проигрывался диск медитативной музыки – Бах, Моцарт, Лист… Мелодии звучали тихо, вкрадчиво, но в душу проникали беспрепятственно – и там продолжали свою жизнь в звучании. Вся обстановка в квартире настраивала на уверенность в предстоящей жизни, на решение любых проблем. Да и может ли что-то нелепое ворваться в этот очаровательный мир в себе – человек в благополучии. И течёт, переливается гармония звуков – гармония откровения и любви… Только какой любви?

* * *

– Нетрудно представить моё положение и состояние. Мало того, что я лишилась, от меня ушёл молодой любимый мужчина, так ведь и ушёл он к моей дочери, психически больной, что, впрочем, внешне поначалу можно и не заметить. Не могла же я бежать вслед за ним, обрывать телефонную трубку. Дочь язвительно похохотала бы надо мной, а он спокойно сказал бы: «Виктория Викторовна, а ведь я предлагал тебе зарегистрироваться – ты отказалась»… Истерика и помешательство надвигались на меня, и мне казалось, что я уже готова на любое преступление: то я хладнокровно расстреливала их в постели; то тихо открывала газ – и уходила в ночь, и что-то ещё и ещё. Но на деле я оставалась беспомощной, растерянной, с воспалёнными глазами – и единственное, что вращалось в моём сознании: «Вот и всё – теперь я старуха».

* * *

Но старухой она не стала и не настолько беспомощной оказалась. В тот же день пригласила мастера сменить замки на входной двери; прекратила любые дотации дочери – живите на пенсию и гонорары. Однако всё это не приносило успокоения. Душа стонала, надрывно кричала и плакала – и тогда уже преследовали иные наваждения: надо покончить с собой. Она даже ощущала на губах привкус смерти. Но плоть, бунтовала внешняя обаятельность.

«Да пусть живут, чёрт с ними, и я буду жить – и посмотрим, кто сильнее!» – восклицала Виктория Викторовна, но душа её по-прежнему выла волчицей.

И вот тогда-то она впервые подумала о Боге, как о помощнике и спасителе. Вспомнилось раннее детство, бабушка, которая и оставила ей свою квартиру, время, когда родители уезжали в «неудобные» командировки – то на север, то на запад – и тогда они с бабушкой отправлялись на Новослободскую, в церковь Петра и Павла. Было такое, хотя и вспоминалось, как плывущее сновидение. И вот теперь, тридцать с лишним лет спустя, она поехала туда же.

* * *

– Я почему-то надеялась, что меня подробно выслушают, посочувствуют, утешат и подскажут. Но священник, усталый или спешил по делам, затормозился всего лишь на короткое время.

– Что у вас? – как будто с досадой спросил он.

– Я хотела бы посоветоваться по личному… по семейному…

– На исповедь ходите? – пресёк священник.

– Не хожу, и в церкви с детства не бывала, – говорю ему уже дерзко.

– А теперь что?

– Муж ушёл…

– Венчанные?

– Нет.

– Какой же это муж – сожитель.

– Всё равно, – говорю и думаю: «Зачем рассказываю – не поймёт».

– Если всё равно, то надо объясняться. Приходите в субботу к вечерней службе на исповедь. – Отвесил еле приметный поклон и поспешил из храма, раздавая на ходу благословения.

И осталась я посреди церкви, как дура с вымытой шеей. Оглядываюсь по сторонам и не знаю, в какую сторону податься – хоть провались.

Подошла женщина в годах, такая – пристукнутая. Улыбается болезненно и говорит:

– Что, сестрица, хотела кручинушку поделить, а батюшка и не выслушал – не так ли?

– А вам-то что? – говорю, а у самой губы дрожат.

– Ты, сестрица, не огорчайся. – И с такой печалью смотрит на меня, как будто на пьяную или прокаженную. – Ты ведь к Богу пришла, а не к батюшке. Вот и помолись Спасителю.

И прихлынули к горлу слёзы – вздохнуть не могу. И с таким-то гневом я ей:

– Да не умею я, не умею молиться!

– А как получится – и молись… Айда, вместе и помолимся. Господь и укажет. А у меня