По грехам нашим - Борис Федорович Споров

другом, философское образование фактически утратил, нового не приобрёл. Интерес его проявлялся по обстоятельствам. Какое-то время он даже регентом был в одном из храмов. Надоело – рано подниматься. Сидит, бывало, в Интернете далеко за полночь, я на работу ухожу, он или спит, или валяется в постели. И добытчик никакой – не всегда на карманные расходы добудет. Но плохого о нём ничего не скажешь: не нагрубит, не обидит, и обласкает, и в магазин на машине за продуктами съездит, и отвезёт, куда попросишь, а уж как мужчина – и говорить нечего… Но что-то его всё беспокоило. И, наконец, на третьем году совместной жизни говорит:

– Милка друг, садово яблочко, моя Викторушка, пусть не обидит тебя мой вопрос: а ты как – осчастливишь меня сыном?.. В состоянии?

У меня внутри всё так и оборвалось: во-первых, мне сорок шестой, а во-вторых, я-то знаю, что рожать не способна. Молчу – слова выговорить не могу.

– Ты что молчишь? – спрашивает, а сам ласково играет со мной.

– Вот и думаю – лет много…

А он смеётся:

– Сара в девяносто лет родила!

– В общем, что же, – рожу…

– Вот и роди маленького Голубчика.

– Рожу, только Голубчика или Голубку – не знаю, – говорю, а у самой голова кругом.

Но на этом как будто и кончилось. Успокоились. Забыли… Вот как не просто, Олег Васильевич. А ведь когда-то всё в своих руках было…

* * *

Я видел и ежеминутно не узнавал её – она как будто преображалась: лицо то заострялось в гневе, то вдруг брезгливо размягчалось, причём живая красота исчезала, превращалась в холодную обтягивающую маску. Заметно было, как изнутри грудь подпирает гнев и раздражение. На какое-то время она утрачивала свой образ. И тогда я терялся в догадке: так в чём же всё-таки дело, зачем всё это она рассказывает мне – о личных отношениях с мужем, о вечной болезни дочери… Ведь об этом молчат, переживают в душе или уж, в крайнем случае, шепчут на ушко подруге или матери. Всё чаще голос её срывался, когда она начинала говорить о муже и о своей работе, о том, что она тянула и тянет двойной воз. Нет, она не была против своего первенства, даже главенства в семье, но её, видимо, взвинчивало и угнетало, когда она представляла в непомерном труде и домашних заботах своё в какой-то час стремительное старение.

Я смотрел на неё и думал: это твоя жертва за молодого мужика, за дочь, которую в угоду страсти ты отстранила от себя… Но лицо вдруг утрачивало холодную маску, возвращалась печальная обаятельность – и боль, и горе угнетали её глаза. И тогда я думал: милый человек, из-за чего же она так страдает? Может быть из-за того, что когда-то навсегда отказалась от деторождения – и теперь уже осталась с дочерью, которая в третий раз собралась «замуж», понятно, без регистрации и венчания.

Иногда мне казалось, что душа в ней кричит, надрывается, но женщина эта, сильная, глава семьи, сдерживает себя, заставляет смириться и победить. И тогда даже в её движениях проступала мужская сила. Я понимал, как она, красивая, хотела бы оставаться слабой и даже беспомощной, но под защитой в крепких руках мужчины. И не было повода, но я невольно ждал, когда же она заплачет. Но нет, изредка лишь яблоки глаз омывались слезами.

Она все чаще говорила с раздражением о нём, о муже, все меньше о себе и дочери. И я легко понимал, что Виктория Викторовна буквально сгорает в страсти, именно страсть властвует над ней, а ведь в её годы это уже излишество. Но страсть, видимо, настолько распаляла, что если бы охладить её, то организм не выдержит, разломится.

Уже не раз она без кофе прикладывалась к коньяку. Ясно было – это привычка. И вновь я думал: что же заставляет её вот так раскрываться?

* * *

– На пятом году нашей жизни я стала замечать не то чтобы отчуждённость, скорее, пресыщенность, что ли, а может быть равнодушие, хотя ему не исполнилось и сорока… Нет, он по-прежнему был любезен и мил, по-прежнему до полудня валялся в постели, но чаще стал задерживаться то на заседаниях (?), то в обществе каких-нибудь любителей, то в храме, то оказывался в неожиданном отъезде в Сергиев Посад…

* * *

И вновь Виктория Викторовна извинялась, вновь прикуривала сигарету, и лучились её глаза нервным сухим блеском. Она постукивала пальцами по столешнице, сжимала ладонь в кулак и разжимала, но решительности или сил всё высказать не хватало. И тогда многоопытный Олег Васильевич сказал:

– Милая Виктория Викторовна, так вы перенервничаете, перегорите и в конце концов заблудитесь. Не лучше ли начать с завершения, после чего и выходить из тупика?

Она вздрогнула, отвела сигарету в сторону, и напряжение как будто спало. Даже усмехнулась, вытерла платочком уголки рта, вновь усмехнулась и прикрыла глаза.

– Действительно, можно заговориться – и ходить по кругу, как слепая лошадь… Вы только правильно поймите меня. Человек вы с опытом и, главное, глубоко верующий всю жизнь – не трали-вали. Вы можете понять и рассудить, и не позволите себе быть не искренним.

– Вы, Виктория Викторовна, наверное, переоцениваете меня. Я грешный старый человек, на какие-то вопросы могу и не ответить…

– Нет, нет, – поспешила она возразить, чтобы не потерять возможности. – Вы сможете, я верю вам – и не случайно мы здесь… – Теперь она уже откровенно нервничала: то брала сигарету, но тотчас возвращала её в коробку, то вскакивала с места, чтобы подогреть кипяток, хотя чайник на проводе стоял рядом на полу и стоило лишь щёлкнуть клавишу. – Короче, год назад я узнала, что у него женщина, которую он и навещает… Я объявила ему об этом. Сначала он отнекивался, отшучивался, а буквально две недели назад с улыбкой признался:

– Я тебя как и прежде люблю и никогда не оставлю, тем более, об этом ты должна знать: у меня пассия, и эта пассия от меня родила ребёнка…

Я не могла слова произнести – нож в спину. А он улыбался:

– Грех, Вичка, грех – моё падение. Все мы грешные, всем приходится каяться. Ты поймёшь меня – и попытайся простить. А сын… что же делать, если ты не можешь этого сделать, то есть родить…

Я поднялась и молча ушла в свою комнату. Через некоторое время, постучав, он вошёл, всё так же улыбаясь. Видимо, был глубоко счастлив, что родился сын, поэтому и сказал спокойно:

– Нелепо, но она требует на малыша денег,