По грехам нашим - Борис Федорович Споров

язык у бабы, наперед ума бежит, что губит природу и человека одновременно. Избранные могут объединиться во всемирную ассоциацию, чтобы контролировать и внедрять в жизнь нравственные установки, законы; допускать или не допускать научные открытия в практику.

Подумал – и усомнился: ведь избранные могут свободно распространять идеи и установки только в условиях естественной веры и национальной власти. А пока вместе с истинной церковью они вынуждены существовать катакомбно. Не монастыри, а келлии в миру для избранных – таковы Гоголь, Лермонтов, Федоров. Их много – и они звезды парада. Сравнительно же их мало, но они способны влиять и на миллионные массы. Пока я не говорю о святых.

* * *

Помню, как-то заговорили с писателем Солоухиным о спаивании русского народа, да и не только русского. Так ведь не смог его не только убедить, просто втолковать не смог свое понимание. Говорю, нет веры – нет нравственности, следовательно, нет ограничителя; нет веры – нет бессмертия, ведь атеизм – религия смерти; нет веры – поставлен знак равенства между мужчиной и женщиной, с мужчины снята ответственность за семью, женщина делает аборт в любых обстоятельствах. Мужчина превращается в угодника бабы, а баба беспредельна. Если собрать все вместе, то и вывод сам напрашивается: такая жизнь человеку не нужна – мужик ее и пропивает. Мы еще доживем, когда бабы оденут брюки, начнут курить, пить, заниматься боксом и борьбой…

– Полно, Геша, – прогудел Владимир Алексеевич, – пил русский мужик и будет пить. Иное дело – мера. Стопку-то с мерой и спутали… А по части веры – это, конечно, так и без сомнения…

Тогда я и этому порадовался, ведь Солоухин член партии, стало быть, катакомбный житель».

* * *

«Кроме того, что ты доводишь до сведения через печать (и цензуру!), никто не должен знать, что у тебя в душе – еще, чем ты занят, о чем думаешь или над чем работаешь. Все, что становится достоянием посторонних, имеет свойство разлагаться, как пища внутри человека, становиться шлаком. Рациональное зерно извлекают соглядатаи, используя в своих целях. Любая мысль, любая идея должны вынашиваться в тишине и тайне. И когда они оформляются, то и становятся формулами, уже не поддающимися разложению или извращению. Назовите поэту замысел стихов, единственную строку – все, вы не напишите своего стихотворения: оно уже похищено, разложено.

А еще – еще весь мир оброс агентами-доносителями – профессионалами и любителями. Техника прослушивания и подслушивания процветает. Не обзавожусь телефоном, никого не ввожу в квартиру, даже стараюсь реже думать вслух внутри квартиры. Вот эта, круговая вражда, наверно, и приучила меня к четвертинкам бумаги. Всякую выношенную мысль, идею, характеристику или размышления записываю на четвертинку, раскладываю в папки по темам, а при работе нередко ввожу целиком в текст. Правда, все это хранится в квартире и в любое время может стать поводом для ареста. Но ведь я член партии – и не засвечиваюсь!..»

* * *

Знакомо скрипнула дверь – Геша отвлекся от чтения: это Рыся вышла из спальной, она только там спит на кровати. Подружка помедлила, видимо, прошла на кухню, затем тычком головы открыла дверь в кабинет и с возмущением вякнула. Геша поднял очки на лоб и, покачивая головой, сказал с пониманием:

– Жрать хочешь?.. А у нас наверно ничего… Одной пенсии на двоих нам не хватает.

Рыся шлепнулась на бок возле порога и выпустила когти, наверно, вспомнила мышей.

– Пошли посмотрим, авось найдем что-нибудь… Я и сам не против бы…

Геша поднялся и пошел к двери. Рыся лежала, но перешагнуть через себя не позволила: вскочила перед занесенной ногой и боком-боком повела на кухню.

В пустой кастрюле-хлебнице нашли полбуханки черного хлеба. Геша опустился на колени перед кухонным столом с двумя полками и долго гремел пустыми банками, шарил рукой по полкам. И нашарил: кильки в томатном соусе.

– Ну вот, Рыся, и ужин нам к чаю.

Вымыл плоскость банки, пробил ее консервным ножом – и просочился томатный сок по ножу. Треть банки выложил в кошачью мисочку, туда же накрошил хлеба и подлил из чайника теплой воды, размешал пальцем, сказав нравоучительно:

– А это, Рыся, тебе суп, – поставил мисочку на пол. Рыся понюхала, тряхнула одной лапой, другой, и повернулась к ужину задом. Геша усмехнулся: – А знаешь, Рыся, губа, говорят, толще, так брюхо тоньше.

Он порезал в кильку мелко-мелко лучку, мысленно перекрестился, прочитал молитву и сел перекусить. Он ел и не замечал, что ест. Такое с ним творилось уже не первый год. Он жевал и думал, на этот раз о прочитанном и перелистанном, и удивлялся: зачем все это он написал… Геша механически обрезал с хлеба корки (они пойдут в суп), потому что трудно было жевать. Но он жевал, жевал и заглатывал что-то отвратительно несъедобное. Наверно, глядя на него, Рыся развернулась и, пошевеливая ушами, принялась лакать, чтобы добраться до килек, хлеб она оставит в мисочке и доест его ночью.

* * *

«С церковью все ясно – мы катакомбные, но не сектанты. Молись, чтоб знал лишь Бог один… Из храмов сделали ловушки и доходные места, и если бы не старушки, терять которым нечего, а создавать они ничего не могут, давно разрушили бы все оставшиеся храмы. Хрущев не случайно обещал показать последнего попа (не своего, лубянского, а истинного православного) в 1980 году. Значит, готовят заключительное истребление».

* * *

«Рабство продолжается, меняется лишь форма. Я не вижу разницы между галерами и подводниками субмарин с атомными реакторами или с забоем урановой шахты. Я не вижу разницы между неграми на плантациях в Америке и колхозниками в СССР. И то и другое – рабство. Если нет личного свободного времени и выбора и ты работаешь невольно за пропитание – это рабство. Вот я и решил: прожить так, чтобы не быть рабом.

Стихи, проза или статьи любого порядка должны быть – мои. И тотчас вопрос, а какие допустимы уступки, что допустимо приносить в жертву при необходимости? Понятно, ради высшего низшим можно жертвовать, и даже личное, внешнее, должно бросить под ноги личному духовному. Правда, под ногой может оказаться и человек, причем любого достоинства. А это уже философия зла, если не смотреть под ноги.

Но на пути может оказаться женщина. Так вот: никаких уступок, ни одной женщины в моей квартире не будет, кроме домработницы – это уже по средствам, однако надеюсь».

* * *

«Нашел! Нашел то, что искал последние пять лет – форму! Паскаль! Три дня перечитывал от