По грехам нашим - Борис Федорович Споров

К матери приходил он рано утром, зажигал лампадку, иногда мать с улыбкой наблюдала за сыном. А он обычно говорил, зная, что она не спит:

– Ну, Клавдия Федоровна, давай помолимся. – И тотчас хорошо поставленным голосом начинал: – Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь…

И оба крестились, и мать, повторяя молитвы, нередко плакала от умиления и от сознания, что она умирает в вечность. Сын клал поясные поклоны, опускался на колени и на коленях продолжал молитвы, нередко переходя на личное обращение к Господу. И все это, казалось бы, естественно, без насилия над собой.

Так Геша переживал свое детство.

Мать грезила о причастии, просила священника. Но сын не мог себе даже представить, как он пойдет в советскую церковь договариваться с советским попом и как затем этот поп украдкой придет, чтобы исповедать и причастить мать… Да они же все доносят на Лубянку. Не только в «Молодую гвардию», но и в любую газетенку дверь закроют. Нет уж – никаких… Он изучил Богослужебные книги, прочел не раз Гоголя «Размышления о Божественной Литургии» – и, наконец, по воскресным дням начал вычитывать для матери вечернюю и утреннюю службы, причем всякий раз причащал ее крещенской водой с частицей хлеба. Мать на некоторое время успокаивалась. Она вздыхала, как будто с облегчением, и тихо начинала наказывать сыну:

– Ты, мой сынок послушный, в отца ты у меня уродился. Степан Герасимович и в узах от Христа не отрекся… Умру я, сынок, скоро, так вели, чтобы в церкви отпели и в землю погребли, и крест чтобы… А то все, слышала я, в Москве жгут… Ты уж обещай, сынок…

Геша обещал.

И тоже вздыхал, и тоже думал: «Нет уж, мама, в лучшем случае заочно… А уж в землю и под крестом – это так».

* * *

А время шло: полгода, год, и Геша начал уже изнывать от однообразия и усталости, у него и голос заметно изменился, так что однажды после вечерней молитвы мать сказала:

– Устал ты, Герасим, вижу я, устал. Потерпи, сынок, теперь уже немного осталось…

А когда рано утром он пришел к ней, чтобы прочесть молитвы, то застал ее мечущуюся в беспамятстве, и, единственный раз за все то время, он пожалел, что нет телефона, хотя и считал, что телефон – это помеха и подслушивающее устройство. Но ведь понимал же, что вот теперь мать может и умереть, а надо бежать на улицу к телефону, вызывать неотложку… И он побежал, и вызвал неотложку, которая прибыла к подъезду одновременно с его возвращением от телефона. Раскинувшись, мать лежала спокойно… Ее прослушали, сделали укол и, выждав несколько минут, рекомендовали больную в стационар. Геша согласился. Он поцеловал еще живую мать и заплакал.

Ее увезли, а во вторую ночь она скончалась. Геша сообщил брату, но из Курска никто не приехал. Минуя церковь, покойную из больничного морга увезли за город, на Щербинское кладбище. По части земли и креста сын завещание исполнил. Возвратившись с кладбища, он проглотил две таблетки люминала, упал на диван и в слезах уснул – и проспал без малого до полуночи.

* * *

«Вот я и один – мамы нет. Больше года я готовил, кормил, мыл и обихаживал ее. А теперь один. Жизнь наверно должна измениться… Стихи не идут. Да и не влекут меня стихи. Я не поэт, я мыслитель – философия, богословие, история… Но в этих областях я вряд ли смогу выдать что-то значимое. Пока лишь познание – оно и увлекает. Переходить на редакторство – унизительно редактировать графоманов! С ума сойти можно… Писать прозу – не по мне. Статьи для журналов? О чем? Литература или общественная жизнь? И к этому я не готов… – Геша лежал на диване, заложив руки за голову, в тельняшке с закатанными рукавами. Был он молод и крепок, красив и не глуп. Хотелось подняться, прифрантиться и сходить хотя бы в театр, но денег не было – с похоронами вытряс всё. И в «Молодую гвардию» за работой не хотелось идти. – У меня условия академические: добывай пятаки – и сиди, работай. Значит, жизнь должна измениться… С чего же начинать? В институт сходить? Своего ума не хватает, посоветоваться там…»

Геша уже и тогда мог бы поставить телефон, но все откладывал: «Телефон – это ведь и проникновение в квартиру нежелательного уха, и обязательная пустая связь. Конечно, можно телефон отключать, но лучше не иметь. Я прихожу, приезжаю, являюсь в свое время… А мы вас ждем, мы вас ищем – не достучаться… Вот и хорошо. Не вы моим временем распоряжаетесь, а я – сам. Телефон – как и телевизор – помеха для мыслящего человека. В личную жизнь нагло внедряется посторонний…»

Когда он выезжал в город, нередко встречались однокурсники, москвичи и бросившие якоря в Москве и Подмосковье. Напрашивались в гости, на коньяк, но Геша не приглашал и никогда не принимал гостей – ни друзей, ни подруг. «А кто их знает, – рассуждал он, – увидят иконы, богослужебные книги – и донесут, а ведь я член партии и на учете стою в институте. Да и какие гости – одна пьянка! С такими гостями кроме завещания ничего не напишешь…»

Геша понять не мог, почему он в одиночестве, почему ему спокойно и радостно именно в одиночестве. Он и телевизор после матери для начала сунул на антресоль. Даже музыку с голосами разлюбил…

А между тем, когда мама была похоронена, недели через две, приклеив себе усы и сбив волосы на глаза, он на электричке уехал за город – и там, в церкви возле платформы для электричек, заказал заочное отпевание. Когда же он всем своим нутром прочувствовал и понял, что остался один, его вдруг повлекло не за письменный стол, а к молитве – он, казалось бы, страстно молился, особенно по утрам, после шести, и на душе становилось тревожно и радостно – никто не знает, никто не видит, а он в молитве…

Именно тогда Геша и задумался, а как же ему достойно прожить. Ведь необходимо установить отношения с людьми, определиться в своем главном деле, найти источник существования.

4

А тогда и еще полгода работал он надомником в издательстве, за это время обдумал и написал было пропавший, но теперь обнаруженный трактат «Моя философия жизни».

Это была большая работа – около