По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Неожиданно Болотин спросил:

– А ты где подрабатываешь к стипендии?

Геша небрежительно глянул на приятеля, как бы спрашивая или думая: вон ты о чем…

– У меня, знаешь, все на якоре. Стипендия, мать ежемесячно подбрасывает – сдает квартирантам полдома; и по мелочам гонорарю. Хватает, еще и литературой обзавожусь… Выхожу на договор в «Молодой гвардии»… – И засмеялся: – Все бы ничего, но как представлю, что в каждой комнате царапают и стучат на машинках стихи, тошно становится, охота отпадает писать. Все гении! – Геша смеялся, а Болотин, склонив голову, приборматывал что-то непонятное. Неожиданно он резко поднял взгляд – глаза его поблескивали слезой, так что даже самовольный Геша прервал свой смех. – Ты что?

– Я? Ничего… Мне к стипендии некому подбрасывать, и врать в газетах не хочу – вот и не пишу. А подрабатываю в церкви, в Сокольниках, по выходным и праздникам – алтарником.

– Ты – алтарником?! Юра, но ведь ты комсомолец: усекут – вытряхнут из института.

– Вытряхнут, – согласился Болотин. – Значит, Господу так угодно будет.

– И ты веруешь? Или для подработки?

– Нет, Геша, я серьезно…

Геша вскочил со стула – пошел вышагивать по каюте. И по спине его катились мурашки, дышать становилось вязко… Ведь и у него к тельняшке пришит нательный крестик, и теперь еще живет в душе затаившаяся вера, которая особенно в праздники так радовала в детстве… Но он член партии, и никто никогда, вовеки не узнает, что кроется в его душе под тельняшкой… Наконец он подошел к Болотину, взял его за голову, как будто механически поцеловал в губы и оттолкнул от себя. Затем сунул в пачку с сигаретами окурки и все это выбросил в форточку, повернулся к столу, лицо его было холодное, как будто тупое, и тихо сказал:

– Я тоже могу. Все. Я бросил, то есть выбросил сигареты – я не курю… А почитай, Юра, стихи Никитина, которых в изданиях наших нет.

– А чем же это вызвано – бросил?

– О, испытываю флотский характер… Погоди, подогрею чайник – и тогда за стихи, – подхватил чайник – и на кухню.

«Зачем я ему сказал, – с горечью подумал Болотин. – Ведь я ему только хотел сказать, что без души, без веры в бессмертие он так и останется рифмоплетом. И все. И вдруг выложил – алтарник. Господи, прости болтливого… Надо уйти, и никаких стихов – он поймет, мужик неглупый». – Болотин поднялся и, склонив голову, вышел из комнаты, оставив на столе принесенные книги.

И действительно, Геша все понял. Лишь на секунду затормозился он на пороге с чайником в руке, хмыкнул, притянул дверь и повернул ключ на запор, наперед зная, что сегодня ночью Болотин уже не придет, читать Никитина не будет, а сам он не уснет до утра.

Геша включил настольную лампу, прошел и выключил верхний свет, прихватил с круглого стола оставленные Болотиным книги и сел за письменный стол… Где-то стучали, где-то нетрезво выступали ораторы, топали по коридору, но каюта Соколова погрузилась в тишину и раздумье. С горячим чаем хотелось закурить, но принято решение – и Геша может себя подчинить. Да и закурил он только на флоте, не успел пропариться никотином.

Трижды перелистал Геша свою радость, первый сборник стихов. Весь он был разрисован Болотиным: и подчеркивания отдельных строк и слов, и вычеркивания четверостиший, и жирные вопросительные знаки на полях, и примечания-приписки с восклицательными знаками – Геша все понял: он перечитывал стихи с одним прицельным вопросом: «А зачем они – такие? Кто их будет читать? И в чем хотя бы авторская идея?» И сквозняком пролетали безответные вопросы. И плясали дешевенькие рифмы в памяти, и корчились выспренние метафоры… «Ни философии, ни лирики, ни честного правдивого слова – без Бога, без души, – настойчиво повторял Геша. – Наверно буду писать и так для зачета, издам для диплома и еще книжку. Но жить таким творчеством нельзя. А если иных стихов не будет? Раскрываться тоже нельзя… Отложить на потом? Пока заняться философией и историей. Институт для корочек, для полноты мышления… Ни в коем случае не раскрываться. Я член партии – и будьте любезны считаться с этим… Тоже мне – алтарник! Сгорит голубым огнем не сегодня, так завтра»…

По закладкам Геша читал двухтомник Никитина – и, действительно, Никитин представал иным: из сельского лирика он преображался в певца души, и тогда и сельская лирика обретала иные смысл и звучание… Геша брался за Есенина, и Есенин казался сельским лириком, но даже после советского Есенина других советских не хотелось и читать. Нет поэзии – осталась бабья стихия – Ахматова, Цветаева, да вот еще грудью вперед Ахмадулина с Матвеевой…

«Замкнуться, да так замкнуться, чтобы и мысли сокрыты были! Я обведу их всех вокруг пальца – великое создается в одиночестве и тишине. Просто стихов мне мало, а до классики теперь уже не вознестись – жилы подрезаны».

Подхватив рукой голову, Геша долго оставался бездумным, но что-то затаенное переливалось по его лицу. Наконец он медленно выдвинул ящик стола, из глубины извлек завернутую в бумагу книгу и невольно оглянулся на дверь – и только тогда развернул ветхое родительское Евангелие с закладками по тексту. Быстро перекрестился и открыл на закладке: глава шестая от Матфея – он любил стихи этой главы и при случае перечитывал их: «Смотрите, не творите милостыни вашей перед людьми с тем, чтобы они видели вас… Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно… Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше… Светильник для тела есть око… Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам…»

Но только ли эта, шестая глава?! А седьмая! А другие!.. И мышцы крепкие, и все тело его как будто расслабились, и не было слышно ни ударов сердца, ни дыхания, и только душа как в детстве полнилась тревожной радостью и страхом… Геша читал и читал, даже не сознавая, что читает лучшие во всей мировой письменности стихи.

* * *

После ночных раздумий жизнь Геши не изменилась. С Болотиным они по-прежнему общались, но о религии и вере молчали. Бегали в магазин за кефиром и пельменями в пачках; слушали лекции, писали и обсуждали на семинарах стихи, но что-то, кроме этого, и еще происходило. Болотин все чаще исчезал из поля пребывания. И Геша ворчал себе под нос: «Алтарничать убежал». Но не реже в странствия уходил и Геша.