Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского - Ольга Павловна Иванова

автобусе. Мать смотрела на Дэвида с болью и нежностью, как в его младенческие дни, когда он разбивал коленку или заболевал лихорадкой. А он упал головой на ее плечо и, кажется, задремал. Так они и ехали на заднем сидении автобуса, мать обнимала дремлющего сына, а он ощущал тепло ее руки, будто был малышом, убаюканным, избавленным мамой от всего плохого, что может с ним случиться.

Дэвиду приснилось море. Оно окружало его, оно было везде – сверху, снизу, спереди, сзади, слева и справа. Оно сияло, переливалось голубыми, сиреневыми, ультрамариновыми и серебряными бликами. Оно покачивало мальчика, оборачивалось вокруг, гладило его волосы и целовало щеки. Оно шептало ему что-то теплое и хорошее…

Как же не хотелось просыпаться! Как тяжело было выпасть из этого нежного сияющего сна в сухую серо-желтую пыль резервации…

Машина Фила заурчала у дверей рано утром. Дэвид знал, что расскажет другу все, чем не может поделиться более ни с кем.

– Эх, парень! Продержался бы еще год-другой! А там я бы отвез тебя в Сан-Диего, помог бы определиться на судно, ты бы уж был сам себе хозяин! А сейчас… Ну, куда тебя?

– Фил, ты же сам говоришь: у каждого своя дорога! У меня такая… Шаман сказал, чтобы мать меня не держала. Меня много дорог ждут! Они ждут, а я здесь…

– Ну, что с тобой делать… Ладно, пойдем, поможешь мне закрепить тару в кузове.

Они вдвоем связывали ящики и бочки длинной веревкой, чтобы не болтались и не гремели в дороге, а Дэвид тем временем присматривал удобный уголок для себя. Он нарочно устраивал так, чтобы осталось место, где можно спрятаться. Незаметно забросил в кузов свою теплую куртку и школьную сумку с пачкой сигарет, куском пирога и двумя бутылками пива. Фил ничего не заметил, а может, сделал вид, что не заметил. Потому что, когда мальчишка потихоньку забрался в кузов, втиснулся между ящиками и накрылся брезентом, Фил, прощаясь с сестрой, сказал:

– Дэвида ждать не будем. Может, он опять подался искать свою дорогу…

А мать отвечала:

– Мы с ним уже были у шамана, не помогло… Уходит неизвестно куда, приходит через несколько дней исхудавший да грязный.

Айван и Бетси по очереди и вместе прыгали и висели на шее у дяди. Отец отогнал их и стал просить Фила серьезно поговорить с племянником:

– Тебя он уважает. Парень-то хороший! Просто вбил себе в голову какие-то путешествия по дальним странам… Вот и путешествует…

Похоже, отец тоже догадывался, что скоро ждать сына не придется.

Пейзажи за бортом машины были однообразными – красноватые скалы каньона вдали, песок, большие и маленькие кактусы в красных цветах, с огромными торчащими колючками. Позади клубилась пыль, там вообще ничего видно не было. Бочки и ящики гремели в кузове и прыгали, хотя вроде бы их хорошо закрепили.

Ближе к мексиканской границе проезжали через небольшие деревушки, где Фил отчаянно сигналил какому-нибудь велосипедисту или всаднику так, что лошадь пугалась и шарахалась в сторону.

Солнце понемногу ползло к горизонту.

На окраине Финикса остановились у дверей маленького кафе. Фил ушел, хлопнув дверцей кабины грузовика.

Под брезентом было меньше пыли. Дэвид открыл пиво и стал медленно жевать пирог, откусывая маленькие кусочки, чтобы продлить удовольствие. За едой время летит быстрее.

Он не просто устал. Он отшиб все свои бока и спину о ребра и углы ящиков. И теперь, пока машину не трясло и не качало, решил вздремнуть. Уснул мгновенно.

Когда открыл глаза, над ним сияло звездное небо. Стало быть, Фил решил заночевать здесь. Ну и прекрасно. Он устроился поудобнее, насколько это было возможно на голых досках кузова, и снова заснул, будто на своем узком жестком матрасике в детской, под сопение брата и сестры.

Проснувшись на тихом рассвете, не сразу вспомнил, где он. А когда сообразил, улыбнулся: его жизнь меняется! Теперь она не будет ни скучной, ни пресной!

Дэвид услышал негромкие голоса и осторожно выглянул из кузова. Фил стоял в дверях кафе в обнимку с молодой белой женщиной. Раннее, еще не поднявшееся в небо, кремовое солнце нежно освещало их силуэты. Она шептала что-то ему на ухо, он гладил ее светлые волосы, светящиеся в лучах, и счастливое лицо Фила светилось тоже.

«Вот оно что! У Фила здесь подружка! – подумал Дэвид. – У меня тоже будет такая… Или не такая, но очень красивая обязательно! Как миссис Маргарет Фогель!»

Потом опять долго-долго тряслись пыльными аризонскими дорогами, пока не закачались рядом удивительные пальмы, не показались вдалеке небоскребы большого города, а в нос не ударил резкий и пряный аромат воды с привкусом соли, морской травы, рыбы и ветра. Вот оно! Свежее, яркое, манящее, зовущее, радостное и бесконечное! Сияющее, сверкающее, голубое, белое, синее, серебряное, золотое, то, чего красивей не может быть ничто на свете!

Фил хлопнул дверцей, присел на подножку и закурил.

Дэвид хотел дождаться, когда он отойдет по своим делам и потом вылезти, но просто не утерпел! Ведь море – вот оно! А вот пальмы, а вот медовый песок, а вот белые, словно вырезанные из куска дерева, суда у причала!

Он выпрыгнул из кузова, и ему показалось, что Фил даже не удивился. В глазах его было скорее сожаление. Он смотрел молча. Потом сказал:

– И что же дальше?

– Прости, Фил! Я пока не знаю…

– Ладно. Погуляй здесь рядом. Я скоро вернусь.

Он ушел, а Дэвид побежал к причалу.

С небольшого судна по узенькому шаткому трапу мужчины стаскивали на плечах мешки с чем-то тяжелым. Береговые рабочие принимали их и складывали в аккуратный штабель. Легкое волнение заставляло судно покачиваться, а трап болтало отчаянно.

«Как они умудряются двигаться по нему, да еще с такой тяжестью?» – думал Дэвид, с трудом сдерживаясь, чтобы не броситься на помощь вон тому худенькому белобрысому парнишке, который, казалось, сейчас переломится под непомерным грузом… У голого по пояс матроса, взваливавшего на спину мешок, блестели бронзовые мускулы, а у этого парня широкие лямки грубой ткани не скрывали не слишком крепких плеч.

Парнишка дотащил мешок до берега и сбросил его на руки рабочим. Утер рукой пот, заливающий лицо, и сразу двинулся обратно. Но в тот момент, когда он почти поднялся, матрос, ожидавший его с мешком на плечах, одной ногой на палубе, другой на мокром трапе, поскользнулся и уронил свою ношу. Мешок шумно плюхнулся в воду. Трап зашатался сильнее, парнишка не удержался и полетел вниз. Он забарахтался в воде, будто что-то не пускало его, не давало плыть.